Трио-Лит 1
Шрифт:
– Вот история! Крест, небось, дали?
– И крест, и отпуск дали. И в столичной газете прописали. Дома вызвали в земство и ещё румынский крест дали. И офицерскими погонами искушали, хорош бы я был, если бы поддался.
– Это да. Наши фронтовики, кто с войны офицерами пришёл, все в бандах.
– В бандах? И много таких?
Понял Михей, что лишнего сболтнул.
– А что им делать-то! ЧеКа жить не дала по-людски, имущество отняли, семьи в заложниках.
– Ну да. Понимаю.
Осёкся разговор. Оба собеседника помрачнели.
Через полчаса на камне тряхнуло тарантас, и он открыл глаза. Зевнул и, сжимая портфель, распрямился. Заметив пробужденье учителя, Шахматов спросил:
– Как броненосец-то ваш назывался?
Учитель в это время ещё раз зевнул и вопрос пропустил мимо ушей. Разговор не завязывался. Но Шахматов не отступал:
– Так как броненосец ваш назывался?
– Броненосец «Па-а-А… – и опять зевота одолела молодца, – Патриарх, ах».
– Красиво, – сказал Михей и через крепкое слово добавил, – а что ты там гутарил о другом? В самом начале своей байки о морских пластунах.
Попутчик какое-то время соображал.
– Так не первым был товарищ Троцкий, кто хотел вас разказачить. Гражданин Романов тоже хотел, вон ещё когда. Всем казаки одна помеха. Больно вы к земле привязаны, корнями к корням, к хозяйству своему, к наживе своей, к собственности. Царь хотел нас на море перевязать, выбить из нас феодальное мышление, вместо шашки и плуга хотел дать казакам в руки штурвал. Да куда там. Хотеть одно, а делать другое. Полумерами горы не движутся. И атаманы заартачились, и массы казацкие. Одни за богатство своё держались, за землю, другие за жёнины юбки да за чарку к обеду. За мнимую честь, за мнимую надежду разбогатеть к старости, за мнимую вольность казацкую.
Михей онемел. Слушал со страхом.
– Вот у тебя есть мысль, что можно жить по-другому? Не как стервятник или падальщик, а как созиждитель и гражданин нового мира, где в голову никому не придёт, что человек может быть голоден или, напротив, сверх меры тучен. Где каждый понимает, что собственность – это камень на шее свободы. Ваша воля казацкая это набитые добром сундуки. Это мелкобуржуазное представление о счастье. Плохо вас попы учили: не добром единым жив человек! Не вняли вы им. Может, Советской власти внемлите?
Михей достал кисет и стал сворачивать козью ножку. Хорошо говорил попутчик сначала, интересно, а теперь правда из него полезла. Цельно, конечно, в самую точку. Но застыдил чересчур. Михей протянул кисет попутчику.
– Я бросил после второго ранения. Не хочу кровью харкать.
– На германской?
– На германскую я не вернулся с отпуска. Это с Екатеринославщины, от махновцев.
– Можешь не верить, но мыслей у меня самого таких много бывало. Добро оно как водка, одного стакана никогда не хватит. Второй, третий, а там уже выноси святых. Но если это природа наша, да что там наша, человеческая природа, Каинская. Церкви Христовой, почитай, две тыщи
– А мы сделаем.
– К стенке Каина поставите? Смотрите, стенкой той сердце человеческое будет.
– А у нас выхода нет. Либо мы его, либо он нас.
Погрустнел Михей Шахматов. Задумался о своём Каине, об этом тарантасе, будь он неладен. Козья ножка жгла ему пальцы. Было, конечно, что и он завидовал, но не до убийства. Тем более брата своего… «Ну и какой мне Скрытов брат?»
Лошадка, не видя нужды в быстрой скачке, еле тащилась. Михей её не понукал, жалел. Учителя что-то ещё терзало внутри, и он, глядя вглубь степи, спросил:
– А что вы с белыми на Москву-то не пошли? Уж не сидел бы я сейчас с тобой рядом, точно. Не сдюжили бы мы ваших сил, слитных с белыми. Решили, что своя синица в руках вернее? За белым журавлём решили не гоняться?
– Провокатор! – только и прорычал в ответ Шахматов.
Учитель засмеялся громко.
– Ох, ненадёжный вы народ, казачество. И для белых, и для красных ненадёжный. Ну, как вас не разказачить? Как вас, таких, в новый мир пускать?
«Вот бес! – думал про себя Михей. – Надо же мне было подобрать его на тракте!»
Одно-единственное за весь тот день облачко закрыло солнце.
– Хорошо. Хоть глаза отдохнут, – сказал учитель и провёл по ним ладонью. И, убрав её, сразу различил на горизонте четверых всадников. Облачко отступилось от солнца, и всадники исчезли в его лучах.
– Это кто там на горизонте?
– Где ты увидел?
– Да солнцу встреч. Не видишь?
– Ой, вижу. Как бы это не по твою душу, – строго смотря в глаза попутчику, сказал Михей, – товарищ уполномоченный.
Только что эта мысль уколола его сознание, и он выпалил её, не задумываясь.
– Дурак! Шёл бы я пешком, будь я уполномоченным. Я учитель! – сказал учитель и нервно схватился за свой портфель. Расстегнул. Вытащил из него маузер в кобуре, кипу бумаг, какой-то мешочек и всё это сунул под седалище. Потом вынул из портфеля и одел очки. «Так-то лучше, – подумал Михей, – интеллигентнее». Учитель сел ровно и злобно смотрел на медленно приближающихся всадников. Первым ехал пожилой казак, безоружный. За ним трое калмыков, все с винтовками. Один калмык на привязи вёл порожнюю кобылицу. Кляча Михея тоже не останавливалась. Саженей за двадцать пожилой казак прокричал:
– Здорово, Михей! Живой ещё?
– Пока живой. Что мне будет…
– Как мать, как детишки?
– Слава Богу, Акинфий Фомич, все живы!..
– Земельку свою скоро пахать будешь?
Казак вроде как говорил с Михеем, а сам уставился на учителя.
– Это рано ещё. Обожду.
Поравнялись. Калмыки закружили медленно вокруг тарантаса. Акинфий Фомич подъехал вплотную, не сводя глаз с попутчика Михея. Склонившись с седла, он смотрел учителю прямо в глаза.
– Товарищ уполномоченный? – сухо спросил казак.