Тринадцать
Шрифт:
– Что ж, молодой человек, должен признать, что вы сумели расположить меня к себе. Не знаю, надолго ли, но по крайней мере здесь я вам мешать не намерен, да и не имею веских причин. Знаете, не в моих правилах вспоминать старое, но не могу не повториться, что с делом Вавилова вы справились блестяще. Лично я считал парня без пяти минут покойником. Еще раз снимаю шляпу.
Миша сдержанно кивнул. Разумеется, ему были приятны похвалы этого монстра, этого мастера манипулирования и гения провокации, но он не собирался с ним дружить. И сейчас
– Прежде чем мы приступим к нашим блюдам, Миша, хочу сделать главное. – Саакян полез во внутренний карман своего дорогого серого пиджака и вытащил оттуда сложенные вчетверо три листа бумаги. – Здесь то, что вы просили. Краткая биография и описание некоторых подвигов вашего героя. Надеюсь, пригодится.
Михаил принял документы не без трепета. Саакян сделал для него кое-что очень важное: он сумел забраться в засекреченные архивы ФСБ и нарыть информацию о нужном человеке. Миша подозревал, что для него это не составило большого труда – биография самого профессора, весьма тонкого и редкого специалиста, наверняка включала и сотрудничество с различными тайными организациями, – но ведь он запросто мог послать его к черту… или его могли послать там. Пробегая глазами тексты, Михаил до конца не мог поверить, что все получилось.
– Да, я полагаю, это то, что мне нужно, – подтвердил молодой человек, пряча бумаги в карман своего весьма недорогого синего костюма. – И размер моей благодарности не поддается исчислению.
– Очень рад. А теперь поговорим начистоту.
«О господи!» – подумал Михаил, но виду не подал.
– Вы, я так понимаю, начинаете активно практиковать. Я правильно понимаю?
Миша молча развел руками – дескать, плюс-минус.
– И ваше новое дело гораздо масштабнее предыдущего. Вы понимаете, во что вы ввязываетесь?
Михаил усмехнулся. Он вспомнил фразу пассажирки «Титаника» Молли Браун, адресованную Джеку Доу–сену. Она начиналась аналогично, а заканчивалась во–просом: «Ты уже решил, в чем пойдешь на ужин?»
– Я уже решил, в чем пойду на ужин.
– Что? – не понял профессор.
– Так, ничего, мысли вслух… А что вас, собственно, смущает, Александр Георгиевич? Только не говорите, что опасаетесь за мое здоровье. Не поверю.
– Отчего ж вы отказываете мне в человеколюбии?
– Оттого, что знаю о вас достаточно. Как раз в человеколюбии вы были замечены реже, чем в других ипостасях, уж извините за прямоту. Так что же вас беспокоит?
Профессор не успел ответить – принесли вино. Он терпеливо выждал, когда официант наполнит бокалы, а затем предложил тост:
– Давайте выпьем за здоровье, раз уж о нем за–шла речь.
– Не возражаю.
Они выпили. В эту минуту на маленькой сцене ресторана появились люди в белых рубашках и бабочках. Это были музыканты, они играли джаз. Саакян любил джаз чуть меньше, чем меланхоличные завывания Фрэнка Синатры, и недаром он выбрал
Профессор с болью оторвал взгляд от саксофона и вернулся к разговору.
– Итак, Михаил, беспокоит меня то, что вы, не оценив опасность должным образом, можете завалить это восхитительное дело или превратить его в мелкую разборку, а я не люблю разочаровываться.
Михаил удивился:
– Вы будто играете на тотализаторе. Вы ставите на меня?
– Я бы не сказал, но отчасти… отчасти это так.
– Не понял.
Саакян потер пальцами стенки бокала, очевидно, подбирая правильные слова.
– Понимаете, Михаил, вы для меня некоторым образом эксперимент. Знаете, у первоклассников в школе есть предмет «природоведение», есть специальные тетрадки, в которые они записывают свои наблюдения за живой природой. Пусть вас не обижает эта аналогия, но вы заинтересовали меня с первого дня нашего знакомства. Я вижу в вас большой потенциал и знаю ваш твердый и строптивый характер. Знаю также и то, что ради достижения цели вы пойдете напролом. Мне довелось испытать это на собственной шкуре… Я просто наблюдаю за вами и пытаюсь понять… Жду либо вашей полной победы, либо оглушительного провала. И признаюсь честно, мне одинаково интересны оба варианта.
– Иными словами, вы готовы и вручить мне цветы победителя, и с любопытством обнюхивать мой поверженный труп?
– Вроде того. Мне интересно, насколько далеко вы готовы зайти. Дом на Тополиной улице – отличная площадка для приложения ваших способностей. Я в восхищении! Как вы на нее вышли?
Михаил не ответил. Саакян просто забавляется с ним. Он наколол жука на иголку и смотрит, как тот дрыгает лапками, а потом записывает все увиденное в свою милую клетчатую тетрадку. При этом сам профессор никогда не вляпается ни во что подобное.
– Вам интересно наблюдать за чужим горем? – спросил Миша. Впрочем, это звучало больше как утверждение, нежели вопрос. – И вы не подадите руки человеку, который повис на мосту. Вы будете смотреть, успеют ли ему помочь спасатели?..
Саакян не оскорбился.
– Я знал, что вы меня не поймете, молодой человек. Я и не прошу понять. Пусть я останусь для вас циничным мерзавцем, который использует людей в личных целях, – ей-богу, я привык к таким оценкам, – но умоляю вас быть осторожным. Мне хочется досмотреть этот фильм до конца.
Михаил едва удержался от грубости. В конце концов, этот человек помог ему. Не важно, чем он руководствовался, но помог. И заслужил небольшого снисхождения, как марсианин, у которого своя культура общения и свои представления о происхождении Вселенной.
– Так и быть, смотрите свой фильм. Но и у меня к вам будет просьба.
– Слушаю внимательно.
– Не вздумайте считать меня своим учеником. Этого я точно не потерплю.
Саакян посмотрел Михаилу прямо в глаза. Но тот был готов к вторжению.