Трильби
Шрифт:
Очевидно, у нее был лишь один пункт помешательства — относительно ее пения. Во всем же остальном Трильби была совершенно нормальной — так по крайней мере считали Таффи, Лэрд и Маленький Билли. И каждый про себя находил, что в этом последнем своем перевоплощении Трильби еще пленительнее, трогательнее и дороже для них, чем была.
Когда она предстала перед ними без румян и жемчужной пудры, они не преминули заметить, как сильно она постарела за эти годы; на вид ей было по меньшей мере лет тридцать, хотя на самом деле ей было всего двадцать три.
Руки ее стали бледными, восковыми, почти прозрачными; тонкие, сухие морщинки залегли
Но она была одним из тех редкоодаренных созданий, чьи речи, взгляды, движения всегда вызывают глубоко заложенное в сердце каждого из нас смутное влечение к красоте, душевной чистоте и притягательной силе, — короче говоря, к тому человеческому обаянию, которым в высшей степени обладала Трильби и которое она, несмотря на потерю жизнерадостности, цветущего здоровья, энергии и даже рассудка, сумела полностью сохранить.
Хотя она потеряла голос и душевное равновесие, ее очарование было сильнее, чем когда-либо, она бессознательно была искусительницей-сиреной, лишенной всякого коварства. Не возбуждая страсти, она тем сильнее, непосредственнее и неудержимее будила все лучшее в сердце человека.
Все это глубоко чувствовали наши три друга — каждый по-своему, — особенно сильно Таффи и Билли. Все ее прошлые прегрешения, вольные или невольные, были забыты. И какова бы ни была ее судьба, что бы ни ожидало ее в дальнейшем — выздоровление, безумие, болезнь или смерть, — основным долгом своей жизни они отныне считали заботу о ней, пока она либо выздоровеет, либо успокоится навеки. Двое, а возможно, и все трое горячо любили ее. Одного из них любила она так глубоко, чисто и бескорыстно, как только может любить человек. Чудесным образом при одном взгляде на нее, при первых звуках ее голоса он выздоровел: к нему вернулась способность любить — наше наследие от предков со всеми сопутствующими ему радостями и печалями. Ведь без них жизнь казалась Маленькому Билли лишенной смысла, бесцельной, хотя природа щедро наделила его другими дарами.
«О Цирцея, бедная, дорогая Цирцея, волшебная чаровница! — говорил он про себя в свойственной ему выспренней манере, — При одном взгляде на тебя, при первом звуке твоего дивного голоса несчастный, жалкий, бесчувственный чурбан стал вновь человеком! Мне никогда не позабыть этого! И теперь, когда на тебя обрушилось несчастье, еще более тяжкое, чем мое, клянусь, до конца жизни первая моя мысль будет о тебе!»
Таффи чувствовал почти то же самое, хотя его монологи, обращенные к себе самому, были менее красноречивы, чем у Маленького Билли.
За завтраком они прочитали газеты, где сообщалось о событиях прошлой ночи. Некоторые из газет (в том числе «Таймс») успели поместить передовые статьи о знаменитой, но несчастной певице, которая, неожиданно овдовев, неизлечимо заболела в самом зените своей славы.
Все эти статьи были более или менее близки к истине. В одной из газет сообщалось, что мистер Уильям Багот, известный художник, проживающий на Фицрой-сквере, предоставил свой кров мадам Свенгали и полностью взял на себя попечение о ней.
Следствие по делу Свенгали, а также допрос
Таффи добился разрешения повидаться с Джеко, которого содержали под стражей до судебного заключения о причинах смерти Свенгали. Но Джеко, казалось, относился совершенно безучастно к собственной судьбе, — он очень беспокоился о Трильби и самым подробнейшим образом с тревогой расспрашивал о ней.
Когда далеко за полдень друзья вернулись на Фицрой-сквер, они узнали, что множество народа, а также разные музыканты, писатели, просто светские люди (и много иностранцев) приезжали справляться о здоровье мадам Свенгали, но к ней никого не допустили. Миссис Годвин чрезвычайно льстило высокое общественное положение ее новой жилицы.
Трильби написала письмо Анжель Буасс по старому адресу, на улицу св. Петрониля, в надежде, что та его получит. Ей очень хотелось снова заняться стиркой в прачечной, где работала ее старая подруга. Она тосковала по Парижу, по Латинскому кварталу, по старому честному ремеслу.
Наши друзья не считали нужным обсуждать с ней ее планы на будущее, так как она, совершенно очевидно, пока что не была работоспособна.
Доктор, вновь посетивший Трильби, недоумевал, отчего ее странное утомление и слабость все прогрессируют, и решил посоветоваться с авторитетными специалистами. Билли, близко знакомый почти со всеми крупными врачами, обратился к сэру Оливеру Колторпу.
По-видимому, она была счастлива, что вновь обрела своих старых друзей, в беседе с ними к ней возвращалась ее былая жизнерадостность, непосредственность и веселость, несмотря на странное и печальное положение, в котором она находилась. Трудно было бы поверить, что ее рассудок помрачен, если бы не тот факт, что малейший намек на ее пение сердил и выводил ее из себя. Ей чудилось, что над ней насмехаются! Вся ее блистательная музыкальная карьера и все, что было с этим связано, совершенно выпало из ее памяти.
Она беспокоилась, что причиняет Билли неудобства, заняв его жилище, и просила перевезти ее на другую квартиру. Друзья обещали назавтра же снять комнаты для нее и Марты. Они осторожно рассказали ей во всех подробностях о Свенгали и Джеко; она очень огорчилась, но особого горя, вопреки их опасениям, этот рассказ ей не причинил. Больше всего ее беспокоила мысль о Джеко, и она тревожно расспрашивала о том, какая кара может ему грозить.
На следующий день она и Марта переехали в снятую для них квартиру на Шарлотт-стрит, где им обеспечили максимальный комфорт.
Вскоре ее навестил сэр Оливер вместе с доктором Джеком Толбойсом и лечащим ее врачом мистером Сорном.
Сэр Оливер отнесся к Трильби с величайшим вниманием, ибо был близким другом Маленького Билли, а кроме того, она сама его очень интересовала. Он был ею всецело очарован. Он стал приезжать трижды в неделю, но так и не смог точно определить ее недуг, хотя и высказывал предположение, что она больна весьма серьезно. Несмотря на все прописанные им лекарства, ее физическая слабость и утомление быстро прогрессировали. Причину этого явления невозможно было отгадать, вряд ли оно объяснялось ее душевной болезнью. Она ежедневно теряла в весе, казалось — она чахнет и угасает от общего физического истощения.