Три года в тылу врага
Шрифт:
Застучали ложки о котелки. Каждому сварили горохового киселя. Разведчики знали, что делали — истощенным нельзя сразу есть много, а тем более грубой пищи.
Не прошло и пяти минут, как котелки и ложки сверкали чистотой.
Утром партизаны получили негустой мясной суп, сладкий чай и по маленькому сухарику. Силы начали восстанавливаться.
В полдень после обеда к Ефимову пришли старшина Василий Михайлович Ильин, Роберт Ючайк и несколько армейских разведчиков.
— Григорий Иванович, дело есть у нас.
— Что такое?
— Разрешите в честь
— Вы едва ходите.
— Для таких дел я всегда здоров, — выскочил вперед Ильин.
— Не валяй дурака, сначала наберись сил, потом пойдешь потрошить.
Тут вмешались армейские разведчики.
— Товарищ командир, мы поможем. Уж очень хочется с вашими партизанами хоть в одном деле на память побывать, — сказал рослый рыжеватый солдат.
— Как, комиссар, согласиться?
— Идея замечательная, — поддержал я.
— Товарищ командир, ради Сталинграда, в честь нашей встречи с партизанами разрешите, — не унимался разведчик.
— Ну ладно, разрешаем, — махнул рукой Ефимов.
Мы отобрали для операции самых сильных и крепких партизан. К ним присоединились еще девять армейских разведчиков.
Пошел густой снег. Он был весьма кстати: засыпал следы и мешал противнику заметить приближающихся партизан.
Разведчики бесшумно сняли часового. Подобрались к помещению. Сквозь незамерзающие стекла окон Сергей Иванов заметил, как немцы сгрудились около стола и что-то сортировали. Их было человек пятнадцать-двадцать. Чуть в стороне стояли десятки отремонтированных пулеметов, несколько станков, какие-то ящики.
Сергей Иванов тихонько приоткрыл дверь и солдат-разведчик метнул в помещение связку гранат.
Раздался грохот.
Взрывной волной вырвало двери, рамы, рухнул потолок, на котором был насыпан толстый слой земли. В мастерской вспыхнуло пламя, начали рваться патроны, послышались глухие стоны раненых фашистов.
Тем временем другие партизаны опорожнили баки с бензином у двух груженых автомашин, облили их и подожгли.
Спустя полчаса партизаны и разведчики взяли направление в Уторгошский район. А еще через сутки мы тепло простились с армейскими разведчиками, которые спасли остатки нашего отряда от голода и смерти.
Вторую группу армейских разведчиков мы нашли у высоты 87.
Через неделю получили радиограмму. Она была немногословной:
«Ефимову взять под свое командование армейскую группу разведчиков и на месте развернуть боевые действия. Оружие, боеприпасы будут доставлены самолетами. Веселову с группой перебазироваться к озеру Черное, что восточнее станции Чаща, включиться в состав одиннадцатой Волховской партизанской бригады».
— Не то читаешь, — сказал Ефимов и взял у меня радиограмму. Прочитал молча, потом еще раз и после этого вернул мне.
— Ну, Илья Иванович, разлучают нас с тобой.
Жаль было расставаться. Почти два года мы прожили бок о бок. Изучили друг друга, привыкли, понимали с полуслова, по взгляду. Война заставила Ефимова стать партизанским
Шестого марта 1943 года над озером уже загудели самолеты. Мы подали условленные сигналы. И вот по заснеженному озеру скользнула большая серебристая машина и подрулила к опушке леса. Мы побежали к самолету. От него навстречу нам быстро шел одетый в ватник невысокий плечистый человек.
— Беляев, начальник штаба, — коротко бросил он. Но поговорить с ним не удалось: следом за первой приземлялись другие машины. На них прибыл целый отряд — более ста человек. Им командовал Александр Макеевич Зверев. Среди остальных десантников он выделялся большим ростом да неуклюжей, размашистой походкой.
Когда выгрузка тюков с имуществом завершилась, Зверев подошел ко мне и, точно старый знакомый, спросил:
— Давно воюешь?
— Давненько.
— Я тоже. Второй год в партизанах хожу.
— Откуда ваши люди?
— Большинство москвичи, народ обстрелянный, в болотах моченный, ветрами обдутый.
Потом, немного помолчав, добавил:
— Только начальник штаба отряда из солнечной Удмуртии. Профессия у него чисто мирная. Глушков, Валя, иди сюда, — позвал Зверев одного из прибывших партизан, который старательно сортировал вместе с другими привезенные ящики и тюки.
Глушков нехотя оторвался от дела и подошел к нам. Ему не было и тридцати лет, но среди гладко зачесанных назад, черных, как смоль, волос начинала просвечивать лысина. Как и у Зверева, на груди у него поблескивал орден Красного Знамени.
— Слушаю, — отрывисто сказал он и снова уткнулся в блокнот.
— Вот товарищ интересуется, кем ты работал до войны.
— Ты опять шутишь. Не любишь ты, Александр Макеевич, торговых работников.
— Но я очень уважаю, когда они хорошо воюют. Особенно тех, кто раньше занимал пост коммерческого директора.
Все засмеялись. Мне стало ясно, что инженер из Егорьевска и удмуртский торговый работник — приятели и всегда подшучивают друг над другом.
Перед утром прибыл еще один отряд. Его возглавлял бывший прокурор Поддорского района Ленинградской области Федоров. О странном его характере я слышал еще до войны. Он никогда не улыбался, даже при разговоре не смотрел в лицо собеседнику, говорил сухо, вполголоса.
Федорова я застал разговаривающим со своим начальником штаба. Как всегда, он смотрел куда-то в сторону и за что-то нудно «пилил» подчиненного.
— Здорово, Федоров. Какими судьбами? — обрадованно сказал я и протянул руку.
Бывший прокурор скользнул по моему лицу равнодушным взглядом, коротко бросил: «здорово» и снова увел глаза в сторону мерцающих костров. На мои вопросы Федоров отвечал односложно: «да», «нет», «не знаю», «не помню».
Таким сухим и молчаливым он остался до конца войны. Про него потом редко кто вспоминал, а если и заходил разговор, то обрывался фразой: «Да, кажется, был такой. Воевал — молчал, сидел — молчал, спал — тоже молчал».