Три года в тылу врага
Шрифт:
Трудно расставаться с боевыми товарищами, с которыми сражались бок о бок, делили невзгоды и радости.
— Пора, — говорит Клочко.
Отряд Объедкова идет мимо невысоких холмиков — могил партизан, погибших в последнем бою. Партизаны останавливаются, снимают шапки. Колонна исчезает в лесу.
Проходит час, второй, третий. До нас не доносятся звуки стрельбы. Значит, все благополучно миновали вражеские заслоны.
— Пойдем и мы, — говорит Ефимов. На костры подбрасываются новые кучи хвороста и дров: пусть фашисты думают,
Начало светать, когда наш небольшой отряд в триста с лишним человек двинулся к линии фронта, в леса Малой Уторгоши. Узкими лесными тропами, через незамерзшие еще болота мы идем мимо деревень и сел, занятых карателями, минуем перекрестки дорог, которые усиленно охраняются патрулями противника.
Шли день и ночь и только через сутки остановились на дневку. Несмотря на усталость, Сергей Иванов начинает прощупывать ближайшие населенные пункты. Ничего утешительного разведчики не принесли: кругом стоят крупные гарнизоны немцев, полицейские отряды.
Решаем идти дальше и обосноваться в районе деревни Замушки. И снова начинается поход под осенними дождями, перемежающимися со снегом, в слякоть, через разбухшие от непогоды ручьи и болота, уничтожая по пути полицейские отряды, фашистские комендатуры, связь, обозы.
Но с каждым днем идти становится все труднее. Легкая одежда не спасает от холодов. Кончились продукты и боеприпасы. Прекратилась связь со штабом партизанского движения: вышла из строя радиостанция. Как ни пытался Петр Мефодьевич Вифатнюк наладить ее — ничего не вышло. Не помогли и трофейные детали, которые нам удалось достать через своих людей в городе Дно.
Пятнадцатого ноября Петр Агафонович Горячев доложил Ефимову:
— Муки осталось на три дня.
— Сократить норму наполовину.
— Триста граммов на человека — это очень мало.
— Прирезать лошадь.
Через два дня была съедена еще одна лошадь. Потом еще и еще. Наступил день, когда не стало ни лошадей, ни муки. Осталось по два-три сухаря.
Выход предложил Сергей Иванов:
— Через Крутед на Юково и Селище два раза в день проходят обозы с немецкими грузами. Возможно, они везут и продовольствие.
Решили сделать засаду. Целую ночь и утро партизаны во главе с Ефимом Яковлевичем Смирновым пролежали на опушке леса. Перед обедом на дороге показался обоз. В короткой схватке ездовые были перебиты. Но в ящиках оказались какие-то запасные части. На стоянку привели лошадь, случайно уцелевшую в перестрелке.
— Есть мясо! — обрадовались партизаны и начали свежевать тушу.
Тут же загремели выстрелы. Смирнов не заметил, как следом за ним двигалась небольшая группа гитлеровцев. Четверо партизан замертво упали в снег.
Началась перестрелка. По счастливой случайности именно в это время наши разведчики возвращались с задания. Они быстро зашли карателям в тыл и всех уничтожили.
Отряд редел. Люди гибли в стычках с врагом, умирали от ран, от
Снова началось движение по чащобам и болотам. Обессилевшие от голода и холода партизаны делали за сутки с большим трудом пять-семь километров. В прифронтовой полосе гитлеровцы сожгли все деревни, население угнали на каторгу в Германию. В какой бы населенный пункт мы ни заходили — всюду торчали одни трубы. Мы превратили в пищу лоскуты кожи с животных, варили сыромятные ремни от автоматов. Ели все, но голод и холод брали свое. Почти каждый час умирали люди, особенно молодежь 15–18 лет. Достаточно было человеку уснуть, как он засыпал навсегда.
Восемнадцатого декабря остатки отряда в двести пятьдесят человек вышли на опушку леса. Перед нами стояла деревня Острая Лука, в которой сохранилось несколько домиков.
Нас отделяла от нее небольшая речушка. Из-за тумана проступали очертания прибрежных кустов и сохранившиеся домики. Тишина окутала все — и деревья, и постройки, и покрытые снегом поля и деревья.
После непрерывных боев и тяжелых изнурительных переходов по сугробам эта тишина вновь напоминала мирную обстановку и казалось, что не было ни войны, ни смертельных схваток с фашистами.
— Как хорошо! — сказал Александр Иванович Селиверстов, когда увидел перед собой дымящиеся трубы домов. — Топят печи по утрам, как у нас под Куйбышевом.
Он крепко уцепился руками за шершавую кору старой ели и тихонько опустился на снег. Расстегнул свой старенький полушубок, тяжело вздохнул, опустил голову и ткнулся лицом в снег.
— Вставай, Александр Иванович, простудишься.
Но Селиверстов не двигался. К нему, едва передвигая ноги, подошел Пашнин. Он приподнял его, посмотрел на опухшее лицо, пощупал пульс.
— Умер.
А впереди, дымя трубами, маячили дома, в которых, как нам казалось, были и пища и тепло, где так хорошо можно отоспаться.
— Надо хоть что-нибудь достать. Пусть с боем, с жертвами, но пища должна быть в отряде. Надо спасать людей, — обратился я к Григорию Ивановичу. Он сам весь опух, лицо сделалось восковым. От голода он еле двигался.
Пошло нас шестеро. С трудом волоча ноги, мы двигались по заснеженному полю к дому, стоящему на отшибе.
Через окна доносился русский говор. Изредка слышались детские голоса.
«Кажется, свои», — подумал я и вместе с тремя партизанами открыл дверь в избу. Она была битком набита стариками, старухами и малолетними ребятишками. Все с удивлением поднялись с мест и смотрели на нас.
— Кто такие и чего надобно? — спросил поднявшийся с лавки высокого роста старик.
— Партизаны, дорогой папаша. Оказались в тяжелом положении, нужно хлеба. Умирают люди с голоду, — ответил я, опираясь о печку.
— Партизаны? Под самым-то фронтом? — недоверчиво произнес старик.