Трезуб-империал

Данилюк Эд

Она затянулась сигаретой, потом аккуратно положила ее обратно в пепельницу и отхлебнула из рюмки, светски отставив мизинец.

— А у нумизматов другая комната? — спросил Сквира.

— Другая? — удивилась Марта Фаддеевна. — Почему?

— На входе висит табличка… Это же общество филателистов?

Дама рассмеялась странным скрипучим смехом.

— Это общество всего. Все сумасшедшие, тратящие жизнь на собирание никому не нужных линялых тряпок, металлолома и обрывков бумаги, добровольно записываются

ко мне в гроссбух, да еще и платят взносы.

— Значит, нумизматы тоже входят в общество филателистов?

— И бонисты, и филокартисты, и филуменисты, и благородные фалеристы…

— А вы сами, Марта Фаддеевна?

— Я поклонница металла, капитан. Нумизмат. Собираю монеты.

— Филателисты не жалуются? Это ведь их общество.

— Пусть только попробуют! — хмыкнула она и тут же, без паузы, будничным тоном поинтересовалась: — Вы уже поймали убийцу Ореста?

— Нет еще, не поймали, — отозвался капитан и счел необходимым добавить: — Но с вашей помощью надеюсь его поймать.

Старуха вновь затянулась сигаретой. Похоже, ответ ей понравился. Сквира почувствовал себя комфортнее.

— Можно мы просто побеседуем? — предложил он. — Я пока не представляю, о чем вас спрашивать…

— Вы всегда так откровенны? — Марта Фаддеевна улыбнулась и откинулась на спинку кресла.

Сквира осторожно пожал плечами, искоса посмотрев на нее. Женщина, похоже, была настроена вполне благодушно.

— Я, увы, офицер органов правопорядка…

— Ну-ну, — рассмеялась старуха.

Несмотря на разгар дня, комната Волынского областного общества филателистов тонула в полумраке. Были ли тому виной крошечные размеры покрытого пылью окна или многочисленные мрачные массивные шкафы, загромождавшие все вокруг, — не понятно. Однако света проникало внутрь на удивление мало, и дальние углы совершенно скрывались в черных тенях. У Северина Мирославовича было ощущение, что они, сидящие за ярко освещенным столом, находятся посреди моря тьмы, отрезанные от остального мира.

— Вы захватили с собой альбомы Ореста?

Сквира опешил. Старуха опять рассмеялась.

— Советую вам почитать Сименона, молодой человек. Убили нумизмата. Следователь приезжает в логово коллекционеров…

— Да, вы правы. Я… э-э-э… привез альбомы Ревы.

Капитан поднялся и подошел к окну. Шпингалеты, старые и разболтанные, страшно было трогать — того и гляди отлетят, но он все-таки дернул задвижки. Окно открылось с легким скрипом.

Холодный сырой ветер немедленно ворвался в комнату, промчался по полкам и зашелестел старыми журналами. Парочка бурых листьев, принесенных невесть откуда, влетела внутрь и, плавно кружась, села на красочный альбом, лежавший на подоконнике.

Внизу, у входа в здание, стоял милицейский «бобик», щедрой рукой выделенный капитану начальником володимирского райотдела. Водитель

прогуливался рядом. На звук открывающегося окна он поднял голову.

— Заноси, — коротко бросил ему Северин Мирославович и захлопнул створку.

Под деланно равнодушным взглядом старухи он подобрал сухие листья, влетевшие с улицы, и бросил их в переполненную корзину для бумаг.

— Вы хорошо знали Реву? — спросил Сквира, возвращаясь в кресло.

— Лучше, чем свою одиннадцатилетнюю внучку, — ровным тоном ответила Марта Фаддеевна. — Она живет в Москве. Увы!

И что должен означать такой ответ? Старуха знала Реву хорошо или плохо?

— Когда вы познакомились?

— С Орестом? Считаете, дама может помнить подобные вещи? Впрочем, это случилось после нашего переезда в Луцк. Мужа перевели на Волынь в семидесятом.

— И вы стали с Ревой друзьями?

— Товарищами, — кивнула Марта Фаддеевна. — Одинаковые увлечения, возраст, довольно частые встречи…

— А как вы увлеклись нумизматикой?

— О, это случилось очень давно. Я тогда училась в Школе Коминтерна, и у меня там был роман с одним не в меру горячим датчанином…

Капитан не сдержал улыбки.

— Мне просто было любопытно, — серьезно пояснила старуха. Она медленно выпустила дым из ноздрей и отхлебнула из рюмки. — Вот этот датчанин и подарил мне первую монету. Римский денарий-антониан, выпущенный в провинции Испания во втором веке нашей эры.

— Звучит захватывающе, — признался Сквира. — Вы его храните?

— Вот еще! — возмутилась старуха. — Я его сразу же поменяла у преподавателя истории коммунистических движений на византийский золотой солид седьмого века.

— Не жалеете?

— Это пусть тот преподаватель жалеет. Не знаю, о чем он думал, когда весьма настойчиво предлагал мне такой обмен. Абсолютно невыгодный для него, заметьте…

В этот момент дверь отворилась, и в комнату ввалился водитель со стопкой альбомов в руках. Он сгибался под их тяжестью, кряхтел, но все-таки тащил все вместе. Здесь были и те два, что пренебрежительно бросили преступники, и другие четырнадцать, обнаруженные Козинцом в тайнике под самое утро.

— Давайте их сюда, юноша, прямо на пол! — скомандовала старуха.

Водитель свалил альбомы у стола, завистливо принюхался к кофейно-алкогольным ароматам, витавшим в воздухе, но, не дождавшись приглашения, вздохнул и ушел.

— Посмотрим, — Марта Фаддеевна взяла верхний альбом, один из брошенных преступниками, и перевернула несколько страниц. Слегка поморщилась.

— Коллекция плохая? — спросил Сквира.

— В этом альбоме только советские Gedenkm"unzen ! — пренебрежительно отозвалась она.

Сквира понятия не имел, что такое «Gedenkm"unzen», но догадался, что они, да еще советские, восторга у старухи не вызывают.