Треугольное лето
Шрифт:
Душа переворачивается:
– Так это… это оттуда?
– Оттуда… мы им подписываем, они нам…
…Чикен не договаривает, – бумаги исчезают так же внезапно, как и появились. Все замирают, ждут чего-то, я уже догадываюсь – чего…
– …так и есть.
Массивные бутыли крови появляются на столе. Сидящие разбирают, каждому по две, почему-то мне кажется, что получу только одну – нет, тоже две…
– С-спасибо…
– Да не за что… ты парень не промах, только, чур, молчок, никому…
Уже
Уже знаю, что пришел вовремя.
Дом узнает меня, открывает ворота. Прохожу мимо по-осеннему поредевшей аллеи, мимо резных хэллоуинских тыкв, посмеиваюсь про себя горькой иронии, что мертвые празднуют день мертвых. Где-то видел еще похлеще, жители дома снимали с себя черепа, расставляли по крыльцу, зажигали в черепах свечи.
Дверь узнает меня, открывается с легким скрипом. Чикен уже ждет меня, стоит спиной ко мне в большой зале, – я знаю, он зол, очень зол…
– Явились… не запылились… – говорит вкрадчивым шепотом, недобрым шепотом.
– Э-э… вечер добрый.
– Ой ли? – Чикен разворачивается, – добрый ли?
– Я…
– Какого черта вы это сделали?
– Ч-что сде…
– …не притворяйтесь. Можно подумать, меня за слепого держите… какого черта во всех домах кровь?
– Ну…
– Вы им подсказали? Вы?
– Ч-что под…
– То… можно подумать, где-то еще можно добыть крови в таких количествах! Хороши вы, ничего не скажешь… Что я видел вчера у Букманов? Что?
– Откуда мне…
– …да вы-то прекрасно знаете… подписи… они ставили подписи…
Меня передергивает.
– А вам жалко, да? Хорошо устроились кровью торговать, ничего не скажешь, в городке голод, а вы втридорога продаете…
– И не ваше дело, что я там продаю, уговор у нас был? Был? То-то же… сами клялись, никому ни слова, молчок… долгонько же вы свое слово держите…
Он не договаривает, он делает знак своим людям – думаю, что они сотворят со мной, как-то никогда раньше не задумывался, что можно сотворить с мертвым, еще кичился, еще бахвалился, мне-то теперь все нипочем, ну да все мы поначалу кичились-бахвалились, когда высохли наши первые и последние слезы…
…скручивают руки за спиной…
…вспоминаю какие-то жуткие разговоры вечерами у очага, а что будет, если умершего разрубить на куски или там бросить в огонь, ну что ты ужасы такие говоришь…
Оборачиваюсь.
Смотрю в темноту ночи, что-то неуловимо изменилось, что-то…
Вот оно.
Да.
– Взгляните, – хватаю за руку хозяина, – смотрите сами!
– Что такое?
– Да река же… река…
Оторопело смотрит на пересохшее русло, теперь заполненное чем-то тягучим, солоноватым, липким…
– Черт… – шепчет Чикен, – вот черт…
Люди бегут к берегу с ведрами, люди набирают кровь, много крови, разливают по бадьям,
К рассвету поток иссякает.
Собираем последние капли.
Думаем, скоро ли будет новая кровь.
Чувствуем – не скоро…
О,…
О«Кенни
О«Тимми
О«Тэмми
О«Мур
О«Дан
И О»…
Её здесь не любят.
Потому что она ирландка.
И рыжая.
А они – нет.
А какие они, спросите вы.
А белые.
Ну, одна совсем белая, другая не совсем.
Рыжая смотрит, не понимает, как так – белые.
Белые смотрят, не понимаю, как так – рыжая.
Но её здесь любят.
Любят.
Потому что приходит и прогоняет это… это…
…что это?
А не знает никто толком.
Что-то большое.
Зеленое.
Горячее.
Приходит каждый год, когда его не ждут – и все уже, и нет больше белой, и почти белой больше нет, есть только это, жуткое, зеленое…
И ирландка.
Она приходит потом.
И выгоняет это, которое зеленое, горячее, не пойми, что.
Что-то ты долго сегодня, говорит белая.
Что-то ты долго сегодня, говорит почти белая.
Пьют чай.
Рыжая хочет сказать, что она вообще не должна приходить и прогонять что-то зеленое, не нанималась.
Не говорит.
И чай пьют, да.
А люди какие, спрашивает почти белая.
Рыжая настораживается.
А кто ж их знает, говорит почти белая.
Чай пьют.
На веранде.
– А может… а может… а может, они такие как мы?
Это ирландка.
Ну тут все на смех подняли, ишь чего выдумала, как мы, быть того не может.
Ирландка хочет спросить, почему не может.
Не спрашивает.
О«Кенни
О«Тимми
О«Тэмми
О«Мур
О«Дан
И О»…
А сегодня люди придут.
Нет, ну а как, люди-то, они повсюду, вот и сюда добрались.
Сегодня придут.
Еще вчера обещали.
Все в доме чистоту наводят, до блеска, и белая, и почти белая. А рыжую только гоняют все, пошла, пошла, от тебя только сору-то, сору…
Плачет рыжая.
Уходит в глубину дома.
Оглядывается, не крадется ли зеленая, а то мало ли.
Сегодня люди придут.
Хозяйки накрывают на стол.
Ждут.