Третий постулат
Шрифт:
Два постулата - почти теория. Почти, да не совсем. И потом, теория может быть кому-то и нужна, но мне-то с ней что делать? Я стал думать. Это я так говорю - стал думать. На самом деле, думал я урывками, в основном по вечерам, телевизор включу, он бормочет что-то неразборчиво, страсти там какие-то горят, политические баталии, а я лежу, одну из кошек поглаживаю и думаю о своем. Так вот, думал я, думал, и... ничего не придумал. И чем больше думал, тем хуже становилось. Плюнул, забросил. Потом снова думал, и снова без толку. А потом, на вечеринке у Толика, по поводу дня рождения, под шафе... Я танцевал с Яорой, женой Толика... Имя у нее необыкновенное, не то скандинавское, не то поморское, не то еще какое-то, и сама она необыкновенная, красивее женщины я не встречал. Толик ее боготворит и одевает как королеву, и говорит, что лучше он с голоду сдохнет, а новую шубу Яоре купит. Ну, с голоду он не подыхает, у него книжное дело,
Да, мой читатель, третий постулат, в совокупности с двумя другими давал такую картину, что у меня дух захватило. Ночью я не спал, курил, смотрел в окна, ходил из угла в угол, и думал о том, что теория родилась, стройная такая, изящная, какой и полагается быть теории, но мало того, это была не просто теория, а теория, от которой до практики один шаг. И мне предстояло этот шаг сделать. И я боялся сделать шаг. Ведь сделай я его, и получу огромную власть над пространством, и мне не надо будет ни громоздких космических кораблей, ни энергоемких установок для свертки пространства, мне достаточно будет только выйти в нужную точку линии времени, и оказаться, например, на Марсе. Или на Луне. Или на любой планете любой звездной системы. Нет, вру. Я не боялся сделать шаг, я размышлял о том, куда лучше переместиться, ведь на Луне я сразу умру - там нет воздуха, да и на Марсе дышать тоже нечем. Пробовать надо на Земле. И под утро я решился. Встал, раздавил бесчисленный по счету окурок, постоял немного, собираясь с духом, и попробовал... И у меня получилось! Я вышел на линию времени, и увидел Землю со стороны, словно огромный глобус, метров двух в диаметре, и я обошел глобус, выбирая, куда отправиться. Глобус был живой, медленно двигались спирали циклонов, и мне показалось, что я вижу, как дышит океан. Кстати, где эти пресловутые Канарские острова, на которые так рвутся новые русские? Обычным путем мне туда вовек не добраться, это ж сколько денег надо, а так... Нет, я не помнил, где эти острова. Пришлось вернуться домой, отыскать атлас, развернуть его дрожащими руками, найти... Ага, вот! Я отшвырнул атлас, и вышел на линию времени. Подошел к глобусу, нашел острова и... передумал. Кой черт! Дались мне эти дурацкие Канары. Я теперь могу куда угодно, и в Африку, и в Америку, и в Индию, и визы мне никакой не надо, и денег не надо. Тут из-за глобуса выплыла Луна и я рассмеялся. На Луну, на Луну!
– пела душа. Но я не пошел на Луну. Я выбрал Австралию, северо-восточный берег, вышел туда и меня окатило тропическим жаром. Я оказался на скалистом берегу, подо мной бушевал прибой. Брызги долетали даже сюда, на десятиметровую высоту. Я сел на горячий камень и стал смотреть в море. Вдали, у самого горизонта, шел белый пароход. Navigare necesse est, vivere non est necesse (плавать по морю необходимо, жить - не так уж необходимо) - вспомнилось почему-то. Пароход шел себе и шел, из трубы вился дымок, за спиной у меня громоздились скалы...
На душе было легко, хотелось петь. И я запел, не стесняясь отсутствия голоса и слуха, запел какую-то песенку, сейчас, хоть убей, не вспомню какую. Я могу! Еще как могу! И это не сон, никакой не сон!
Я долго сидел на скале и смотрел на пенистые волны. Наконец решил вернуться домой. В комнате накурено - хоть топор вешай. А, плевать. Я повалился на кровать и тут же уснул, благо была суббота, и на работу не надо.
Свою планету я искал долго, брал пробы воздуха, относил их Милке Ковановой в лабораторию, а она все спрашивала, откуда да зачем. Халтура, говорю, подвернулась, уж ты сделай, уж будь добра. Милка, добрая душа, делала анализы, выдавала на листочке, а однажды взяла меня за грудки, приперла к стенке, и сказала:
– Генка, выкладывай все начистоту.
– Какую чистоту?
– Не юли. Ты занимаешься бактериологическими опытами? Что это за халтура такая?
– Да так... Долго рассказывать.
– А ты расскажи, расскажи. Знаешь что в твоих пробах? Бактерии, на Земле неизвестные. Ты бы хоть предупредил, что ли.
– Какие бактерии? Я же просил только газовый анализ...
– Не смеши. Ты же знаешь, чем мы тут занимаемся. Газовый анализ ему.
Когда меня припирают к стенке, я долго выкручиваться не могу. Я выложил ей правду, что эти пробы - с других планет...
– Врешь, - убежденно сказала Милка.
– Не хочешь
– Да я правду говорю.
– И ты думаешь, я поверю?
– А почему бы и нет? Ну сама посуди, где я буду заниматься микробиологией? И главное - зачем?
– Иди ты, - Милка оттолкнула меня, села за свой столик и уставилась зелеными глазами.
– Ну что ты смотришь?
– спросил я.
– Не высмотришь ведь ничего. Правду я говорю, правду.
– Подумал и добавил: - И ничего кроме правды.
– Издеваешься, - вздохнула Милка.
– Слушай, ты меня с пяти лет знаешь. Когда я над тобой издевался?
– Не издевался, - согласилась она.
– А теперь - издеваешься. Что это сверхсекретно?
– Ну да, почти. Я тебе потом все обьясню, ладно?
– Ладно. Возьми вот последний анализ. Этот то хоть с Земли?
– она посмотрела насмешливо.
– Или откуда? Состав атмосферы вроде бы земной, а бактерий - никаких. Стерилизовал пробу, что ли?
– Как никаких?
– А вот так - никаких. Ни одной. Споры только растительные, но в этом я не разбираюсь.
– Милочка, радость моя, ты даже не знаешь, как меня обрадовала! Да я же тебе по гроб жизни благодарен!
– Иди, иди, секретный мой.
Это была удача. Планета с земным составом атмосферы и полным отсутствием микробов. Об этом можно было только мечтать.
Я назвал планету Отдохновение. Райский угол. Ласковое море, ласковый ветерок, ласковое солнышко. Фауна отсутствует полностью - одни растения. Я облюбовал себе местечко где-то на сорока пяти градусах широты, на берегу моря. Тут был песчаный пляж, росли диковинные пальмы высотой в два человеческих роста с плодами величиной с футбольный мяч, протекал ручеек с удивительно чистой студеной водой. Я соорудил себе хижину из пальмовых листьев, тугих, кожистых, прочных. Дома я ночевать перестал, приходил сюда, купался, жег костер, ел пальмовые плоды. Плоды я назвал хрумками - это были необычайно вкусные орехи, с холодным молочком внутри, удивительно хорошо утоляющим жажду, орехи без скорлупы - очищаешь листья, плотно облегающие орех, и начинаешь есть, а он хрустит во рту: хрум, хрум - вкуснотища! А из листьев я стал заваривать чай - притащил сюда старый чайник, повесил на тагане над костром. Чай оказался настолько бодрящим, что, напившись его впервые - две кружки - я сутки не мог заснуть.
Словом, здесь было прекрасно и удивительно, только скучно. Хорошо бы поселиться здесь с любимой женщиной. Но любимой женщины у меня нет. Людмилу я не назвал бы любимой женщиной, никак не назвал бы. Приводить сюда друзей я не хотел, мне их и на Земле хватает, хоть и немного их у меня, в основном одноклассники.
А потом я встретил Маринку. Ну вот представьте, идет мужчина по улице, а темно уже, и фонари горят через раз, а пьяные хулиганы пристают к девушке. Мужчина, естественно, вступается за девушку, чистит хулиганам морды, уводит девушку и у них начинаются отношения. Так вот, у нас с Маринкой было все так с точностью до наоборот. Это она шла по улице, в кожаных штанах, в белой блузке, уверенная, раскованная,рыжие волосы по плечам, и видит - три пьяных хулигана пристают к мужчине. Мужчина - это я. Я возвращался от Толика, нес подмышкой вожделенные "Опыты" Монтеня, и тут из-за угла вываливаются трое - один здоровый, толстый, а два других поменьше и хлипкие, и давай делать из меня посмешище. Ну, из меня посмешище сделать нетрудно, ноги у меня тут же становятся ватные, голос начинает дрожать и я ищу способ улизнуть. В своем-то районе я всех знаю, и меня знают, никто бы не пристал, но Толик живет далеко. Словом, лезут эти трое ко мне, дышат перегаром и наглеют от безнаказанности, а я уж думаю, чтобы ничего не сломали, когда начнут бить, и тут слышу женский голос:
– А ну стоять!
– и подходит девушка лет этак двадцати пяти.
Громила отпустил мой ворот и повернулся с наглой ухмылкой. Поворачиваться ему не следовало, потому что он тут же получил коленом в пах и загнулся, один из хлипких сунулся было и схлопотал каблуком изящной туфельки по зубам, а третий попятился, и тут уж я сгеройствовал, поставил ему подножку, он грохнулся, встал на четвереньки, пробежал так метров пять, а потом перешел на бег с низкого старта. Тех двоих мы так и оставили - хлипкий лежал ничком и постанывал, а громила обхватил руками свое мужское достоинство и никак не мог разогнуться.
– Так-то вот!
– сказала девушка громиле, у которого сделалось синюшное лицо.
– Еще раз тебя увижу, отобью совсем.
Мы пошли с ней по улице, я сбивчиво благодарил, оправдывался, и был противен самому себе а она остановила меня мановением руки и сказала:
– Меня зовут Маринка. А тебя?
– Геннадий... Гена, стало быть.
– Ну что, Геночка, пойдем, посидим где-нибудь?
Я замялся. Денег у меня с собой всего пятьдесят рублей, а чтобы посидеть где-нибудь, нужно значительно больше. Она увидела заминку, поняла, рассмеялась: