Третье лицо
Шрифт:
– Ну и пожалуйста! – повторил он.
Аня резко повернулась к нему, хотела, наверное, что-то серьезное ответить, но вдруг решила не ссориться. По крайней мере сегодня.
– Ты что! – сказала она. – Совсем с ума?
Она снова бросилась в постель, обняла Артема.
– Ты что! Ты такой классный!
– Да ну? – нахмурился он.
– Вот тебе и ну! – говорила она, забираясь к нему под одеяло, прижимаясь и ласкаясь. – Ты такой образованный. Закончил крутой институт. Работа такая классная. Столько книг прочитал. Я столько названий даже запомнить не могу. Обо всем
– Да ладно, какой я такой умный.
– А вот такой, – даже несколько запальчиво сказала Аня. – Очень умный! Самый умный!
Она начала его обнимать и гладить со всей определенностью.
«А если я такой умный, образованный и интересный, – думал он, ответно лаская Аню, – если я такой замечательный, то почему же ни одна кандидатка наук из отдела анализа на меня даже не посмотрит? Не то чтобы поговорить в буфете про умное… Даже Сонька Маклакова, хотя она только соискательница. Может, самому соискателем прикрепиться? А то так вся жизнь с этой прекрасной принцессой. Утром секс, днем кекс, вечером мультиплекс. Господи, твоя воля».
– Ты чего задумался? – вдруг спросила Аня.
– Я?
– Смотришь в одну точку.
– Тебе показалось.
– Наверное, – легко вздохнула Аня. – Давай я лучше в душ пойду.
– Давай, – тоже вздохнул Артем.
О гордости и покаянии
– Сын мой, я верю тебе, – сказал игумен одного из московских монастырей известному актеру Алексею Кафтанову. – Верю в искренность твоего раскаяния, в серьезность твоего намерения посвятить себя Богу. Но ты уже не так молод, и душа твоя изъедена грехом гордости. Гордость же есть величайший грех, первейший из смертных грехов, яко рече святой Григорий Великий. Посему тебе я назначаю особое послушание. Благословляю тебя работать уборщиком в гостинице. Суть же послушания не только в труде и молитве, но и в том, что тебя, человека весьма известного, вполне могут узнать некоторые постояльцы. Тебе надлежит смиренно вынести их вопросы и, может быть, злые насмешки или обидную жалость.
– Отец игумен, а что мне отвечать? – спросил Кафтанов. – Если меня спросят, почему я раньше был на глянцевых обложках, а теперь полы мою в туалетах?
– Отвечать следует: «На все воля Божья». Будто сам не знаешь.
– Отец игумен, а можно говорить людям, что я теперь в монастыре и таково мое послушание?
– Ладно, – сказал игумен. – Можно.
Кафтанов катил свою тележку по гостиничному коридору. Заглянул в бумажку. Остановился. Карточкой отпер дверь номера. Взял с тележки ведро, швабру и корзинку разных бутылок, щеток, губок и прочих уборочных принадлежностей.
Вошел в номер.
Это был обычный номер с большой кроватью. Сбоку – дверь в санузел. Но в кресле у окна сидела женщина. Довольно молодая – до тридцати лет – и вполне красивая стандартной блондинистой красотой. Длинные ноги, ухоженные ногти, модные часики, аккуратная
– Ах, извините! – Кафтанов шагнул назад. – Вы еще не выехали?
– Нет, – сказала женщина. – Номер еще не убрали. Странно! Вроде нормальный отель. Но я не желаю торчать целый час в холле или в баре! Так что давайте живее.
– Да, да, – смутился он. – Но я лично тут ни при чем…
– Да какая мне разница!
Она недовольно покосилась на Кафтанова, который был в длинной темной одежде, в шапочке и с несильно отросшей, но заметной седой бородой.
– Приношу вам искренние извинения от имени администрации гостиницы, – сказал он. – Позвольте, я перестелю постель.
– Сначала уберите туалет. Там так грязно!
В туалете в самом деле очень грязно: серые хлопья засохшей мыльной пены на раковине, на полу лужи и капли, за унитазом клочья волос. Кафтанов убирал эту гадость, давясь от омерзения.
– Сие есть работа над моей душой, закосневшей в гордости, – шептал он, икая и боясь, что его сейчас просто вырвет. – Господи, милостив буди мне, грешному, милостив буди мне, грешному, Господи, милостив, милостив буди…
Вдруг раздался бодрый мужской голос:
– Привет. Прости, опоздал. Что это за швабра? Здесь кто-то есть?
– Убираются! – ответила женщина. – Привет.
Кафтанов, промывая унитаз, прошептал:
– Плебейка. По-русски научись. Не убираются, а делают уборку. Или убирают. О Господи, это гордость моя говорит во мне… Господи, милостив буди мне, грешному…
– Вот черти! – воскликнул мужчина, распахнув дверь туалета. – Девушка, нельзя ли слегка поторопиться?
Кафтанов, стоя на коленях около унитаза, обернулся.
Мужчина проглотил язык почти в буквальном смысле: издал какой-то булькающий звук. Потому что перед ним была не девушка, а немолодой бородатый человек в монашеском подряснике и скуфейке на голове. Но со знакомым лицом.
Кафтанов тоже был неприятно удивлен, потому что этот человек оказался его старинным приятелем: крепкий такой бизнесмен с некрасивой фамилией Юклин.
– Привет! – бодро вскричал Юклин, справившись с изумлением. – Привет, Леша! Понимаешь, нам с Дашей предстоит очень важный, сложный и долгий разговор. Да, кстати. Позволь тебе представить. Это Даша, жена Вадика, моего сына. – Стоя в дверях туалета, он обернулся в комнату. – Даша, это Кафтанов дядя Леша, ты его должна помнить. Нет? Ну хотя бы по кино! Ну?
Даша встала в дверях рядом с Юклиным и спросила:
– Вы – Алексей Кафтанов? Невероятно! Я вас даже не узнала! У вас будет новая роль?
– Ну, в общем, да, – сказал Кафтанов, не поднимаясь с корточек и не выпуская из рук бутылку со средством для мытья унитазов. – Совсем новая.
– И вы к ней так готовитесь? – Даша подняла брови.
– Ну да, в общем…
– Как интересно! – всплеснула руками Даша. – Я всегда завидовала актерам!
– Ох, ну перестань, – сказал Юклин.
– Почему это «перестань»? – возразила Даша. – Алексей… Э-э-э, простите, как вас по отчеству?
– Алексеевич, – сказал Кафтанов, глядя снизу вверх.