Третье лицо
Шрифт:
– Вы говорили, что у вас нет хороших сценариев…
– Какая вы милая! – сказал он. – Нет, честное слово!
Не вставая со своего кресла, он каким-то очень добрым, домашним жестом протянул к ней обе руки, словно бы желая ее обнять. Она чуть-чуть потянулась к нему.
Но тут вдали щелкнул замок и хлопнула входная дверь.
Катя быстро спустила ноги на пол, нашарила туфельки.
– Ничего страшного, – сказал Сергей Аполлонович. – Это мой водитель.
Приоткрылась матовая стеклянная дверь, и водитель – это был парень лет тридцати – всунул голову в комнату.
– Здрасьте! –
– Чепуха, – махнул рукой Сергей Аполлонович.
Водитель прикрыл дверь и исчез.
Катя хотела было сказать: «Я вас завтра отвезу на работу», – но решила, что это будет чересчур. Буря и натиск. Можно напугать человека. Поэтому она снова забралась на диван с ногами и стала этак кругами подбираться к сюжету своего будущего сценария.
Сергей Аполлонович слушал внимательно, кивал.
А Катя краем уха слышала, как водитель вошел в столовую, смежную с гостиной. Дверь была закрыта, но все равно слышно было, как он наливает в чайник воду, включает его. Гремит тарелками. Что-то ищет в шкафах. Как чайник начинает зудеть и булькать. Щелкнул, выключился. Струя кипятка полилась в чашку.
Катя излагала сюжет, но эта возня на кухне ее страшно бесила. Не в силах больше терпеть, она спросила:
– Что он там делает?
– Наверное, чай пьет, – ответил Сергей Аполлонович.
– Он еще долго будет пить чай? – спросила Катя.
– А что такое?
– Он нам не помешает? – Это было уже признание полной готовности, это было приглашение.
– Мне – ни капельки, – сказал Сергей Аполлонович. – А вот вы, простите меня…
– Что?
– А вот вы можете помешать… – Она вздрогнула, а он продолжал: – Нашему с ним тихому домашнему ужину. А вашу дружескую помощь я очень ценю и надеюсь и верю, что мы с вами и впредь…
На слове «впредь» он поднялся с кресла.
Поднялась и она с дивана, надела туфли, сунула файл с заявками обратно в сумочку и засмеялась своим фантазиям получасовой давности.
В прихожей он подал ей плащ и проводил до лифта. Слегка обнял за плечи, поцеловал в щеку и сказал:
– И на прощанье: в сценаристы вам пока еще рано. В сценаристы серьезного кино, я имею в виду, вы же об этом мечтаете, так? Рано, рано! – засмеялся он. – Потому что вы пока еще просто потрясающе, просто изумительно ненаблюдательны.
Не ловится!
Однажды на студенческо-аспирантской конференции я в кулуарах подошел к одной приятной девушке из другого города. Она была постарше меня, но очень хороша – умна, изысканна в речи и манерах, да и просто красива, чего уж там.
Я сказал ей:
– Недавно я сличал русскую рукопись семнадцатого века, перевод апокрифического «Письма Понтия Пилата Тиберию». Там есть выражение «от всех дел упражнятися в субботу» – то есть «не работать». В латинском подлиннике и в греческом варианте этих слов нет. Мне интересно слово «упражняться». Фасмер, ссылаясь на Преображенского, говорит, что «упражняться» – от слова «праздный», но считает эту этимологию недостоверной.
1
«Этимологический словарь греческого языка» Пьера Шантрена (Chantraine Pierre. «Dictionnaire 'etymologique de la langue grecque»). – Примеч. авт.
Она внимательно меня выслушала и сказала:
– Не ловится.
– Что не ловится? – не понял я.
– Ничего не ловится, – нежно пояснила она, подняв на меня глаза (то ли агатовые, то ли фиалковые, уже не помню, но точно прекрасные). – Милый молодой человек, мне тридцать пять лет, у меня муж и двое детей, а на эту конференцию я приехала с любовником. Успехов!
– Спасибо, – сказал я.
– Да не за что! А у вас что, есть свой собственный Шантрен?
Но я повернулся и ушел.
Что есть красота и почему ее
– Мир сошел с ума! – закричал Сторожихин и стал поворачивать к Беспоповцеву свой ноутбук.
Они сидели в кафе.
– Что такое? Бабушка беременна от внука? Уругвай и Парагвай обменялись ядерными ударами? Погоди, сейчас. – Беспоповцев встал со своего кресла, пересел на диван, поближе к Сторожихину. – Ну, что стряслось?
– Мир сошел с ума! – повторил Сторожихин и, двигая курсором по экрану, показал Беспоповцеву целую серию фотографий. Фотопортретов, точнее говоря.
Это были фотографии молодой – не сильно старше тридцати – и очень красивой женщины. Она была на самом деле удивительно хороша собой: тонкие, словно ювелирно выточенные черты лица, большие глаза – умные, добрые и одновременно чувственные. Светло- пепельные волосы оттеняли ее высокий чистый лоб, то привольно взлетая, то гладко сияя, а то небрежными прядками спадая вниз. Излучина губ, лепка скул, тонкий румянец. Изящная шея, хрупкие ключицы. Красивые украшения, кстати.
Снимки были сделаны и в разнообразных приятных интерьерах, и на нейтральном фоне – занавеска, крашеная стена, кирпичная кладка, – и на фоне моря, леса, скал, руин, старинных картин и скульптур в знаменитых музеях. Сидя, как будто утомленно сложив руки, и стоя, дерзко глядя в объектив, и полулежа, опершись на локоть, задумавшись о чем-то…
– Ну и что? – спросил Беспоповцев.
– Красивая, правда? Очень, да?
– Ну да. Правда. И что?
– Вот я и спрашиваю: почему? – пылко воскликнул Сторожихин. – Почему такая прекрасная, такая невероятно красивая женщина до сих пор не составила счастье какого-нибудь замечательного мужчины? Красивого, сильного, богатого? Почему она одна?
– Экий ты уныло традиционный! – поддел его Беспоповцев. – Обязательно, что ли, замуж? И чтобы трое детишек?
– Не обязательно! – отмахнулся Сторожихин. – Но тогда почему ее не снимают в кино? Почему она не царит в салоне, среди поэтов, музыкантов и послов зарубежных стран? Почему она до сих пор какой-то несчастный офис-менеджер в какой-то сраной конторе?