Третье лицо
Шрифт:
А тогда он был бодр и весел. Собирает поминки, стол ломится, ребят человек двадцать. Произносит как бы благодарственные тосты. Дескать, семья Грунских будет вечно благодарна лично дорогому Леониду Ильичу, который еще в пятьдесят девятом выдвинул нашего папочку на ответственную работу – но все это шамкающим брежневским голосом, «гэкая», чмокая, запинаясь. «Сиськи-масиськи».
Ну мы же все дураки, нам же по двадцать лет. Ну, по двадцать два. Нам хорошо, нам хочется смеяться!
Я Юрку спрашиваю через стол:
– А почему ты Светку не позвал?
Я-то рассчитывал увидеть ее на этой вечеринке.
Когда все разошлись, я остался и все-таки подловил его в коридоре.
– А теперь ты мне расскажи, что случилось.
– А то ты не понял.
– Ничего я не понял!
– Ну, раз ты сам просишь… – Юрка Грунский отвел меня в комнату, в мемориальный, так сказать, кабинет его папаши. На стенах разные памятные фото. Брежнев, Курчатов, еще какие-то непонятные деды с золотыми звездами. – Садись на диванчик, не падай. Какой ты, братец, все-таки тупой.
Зачем-то снял пиджак и рубашку. Остался в одной майке.
– Ты чего обнажаешься? – спрашиваю.
– Потому что ты тупой. Но при этом, скорее всего, ты благородный. И захочешь мне бить морду.
– Когда? – невпопад спросил я.
– Когда я скажу, что это я Светку заставил тебе дать. Понял? – И повторил, будто диктовал: – Я. Ее. Заставил. Тебе. Дать. Потому что ты был такой грустный- грустный, и мне стало тебя жалко-жалко! – Он усмехнулся ласково, но чуточку презрительно. – Я, конечно, гад, подлец, подонок, да? Но бить мне морду все равно не надо, – тут Юрка Грунский поиграл мышцами, – потому что я тебя вырублю одной левой. А если правой, то совсем. Это причина номер один.
У него на самом деле были жуткие мускулищи. Я раньше как-то не обращал внимания или не видел его без рубашки. А тут просто струсил от таких мослов и шаров, честно скажу.
– Причина номер два, – засмеялся Юрка, видя мой испуг. – Ты ведь воспитанный человек. Вот ты съел пирожное в моем доме. Кстати. Она тебе сосала?
Я машинально кивнул.
– Вот! – сказал он. – Это я ей велел.
– Ты гад, – сказал я.
– Я так и знал! – хохотнул он. – Ты съел очень вкусное пирожное, а вместо «спасибо» хочешь плюнуть в тарелку. А это свинство.
Я сидел совсем огорошенный, а Юрка продолжал:
– Но ты не переживай. Я ее не бил, не делал больно. Боже упаси! Пальцем не прикоснулся. Я просто убедительно попросил. Ну хорошо, пригрозил. Но пригрозил, что называется, вообще. Я не намекал ни на какой компромат. Нет у меня на нее компромата! И на ее родителей – тоже нет! Откуда? И нет у меня возможности потом ей жизнь испортить, базар-вокзал, фанера- фикус, ну кто я такой? Папа умер сто лет назад, а если бы я его попросил, дескать, сделай говна одной моей знакомой – он бы меня не понял. А понял бы – убил бы на месте из именного золоченого пистолета. Потому что благородный человек. Я, к сожалению, не в него получился, – вздохнул Юрка и почесал свои кошмарные бицепсы.
Помолчал и продолжил:
– И тем более я не говорил там, к примеру, «убью» или «нос
Ах эти замечательно скользкие и мерзкие слова – «веди себя хорошо!». Слушая этот рассказ, я вспомнил эпизод из повести Юрия Трифонова «Долгое прощание».
Известный драматург Николай Смолянов хочет предложить свою любовницу, актрису Лялю Телепневу, некоему очень большому человеку, товарищу Агабекову. Приходит с нею к нему в гости на какой-то домашний праздник, все пьют-веселятся, потом он пропадает ненадолго, «уехал за товарищем, скоро вернется». Долго не возвращается. Гости уже разошлись. Она сидит с Агабековым. Тот в кабинете прилег на диван, жалуется на жизнь, на работу, пытается взять ее за руку.
«Вдруг – звонок телефона в большой комнате. Николай Демьянович слабым голосом, едва слышно сквозь треск – из автомата – сообщил, что застряли в Замоскворечье, сели в кювет, машин нет, никто не вытащит до утра.
– Ты уж меня извини, переночуй там, у Александра Васильевича, а утром я тебя заберу. Только веди себя хорошо. Слышишь? Веди себя хорошо!»
Вот это «веди себя хорошо»! Сделай что просят. Но потом в ответ на все упреки – что, мол, хотел меня подложить под важного человека, говорил, чтоб я «вела себя хорошо», – можно выпучить глаза: «Да ты что? Я же наоборот, в смысле, если он приставать начнет, то ни-ни! Чтоб вела себя хорошо, как нормальная порядочная женщина!»
Ляля Телепнева, услышав это «веди себя хорошо», сразу же ушла:
«Хозяин дома пытался уговорить, даже вскочил с дивана с неожиданной живостью. Куда? Что случилось? Не отдавал сумочку. Нет, нет, должна идти непременно. Но почти два часа ночи! Ничего, есть такси. А если вызвать домой? Нет, нет. Нет, нет, нет! Нет, исключено, совершенно невозможно. Сумочку – на память. Бегу, бегу, извините, большое спасибо».
Меж тем Евгений Васильевич Н. продолжал пересказывать свой тогдашний разговор с Юркой Грунским:
– Самое главное, «веди себя хорошо!», – еще раза три повторил Юрка. – Кто докажет, что это значит что-то плохое? Может, я как раз наоборот имел в виду? Типа, «не давай кому попало». Не, ну скажи, я правда гад?
– Но почему она тебя послушалась?
– Уважает! – хохотнул Грунский. – Мы с ней были когда-то, кстати говоря. Недолго. Полгодика. Или даже меньше. Возможно, она это сделала отчасти даже назло мне.
– Потом я все-таки ее настиг, – сказал Евгений Васильевич. – Я ее долго искал. Не знал ни адреса, ни фамилии, ни где учится. Для меня найти ее и поговорить с ней стало навязчивой идеей. Все случается случайно. Я случайно увидел ее на улице, лет через пятнадцать, считай, в девяносто шестом. Бросил все дела и пошел за ней. Потом следил за ее домом. Потом поймал ее, представляете себе, как настоящий насильник – в лифте.