Трещины
Шрифт:
– Вы не понимаете, – не унималась Катя. – Вы ничего не понимаете. Без этого максимализма я – никто. Пустое место. Я не смогу видеть себя пустым место, не смогу предать себя. Я не знаю, что мне делать, и очевидно, что вы тоже этого не знаете. – Она поднялась на ноги. – Боже, зачем я сюда пришла? Зачем все это рассказала?
– Потому что вы нуждаетесь в помощи, но в то же самое время вы этой помощи боитесь, – сказал психолог, барабаня пальцами по столу. – Вы не хотите, чтобы вам кто-то помогал, а хотите дойти до решения самостоятельно. У меня уже бывали подобные случаи. – Он положил руки на стол. –
Кате было душно в этом помещении, она невнимательно следила за ходом мысли психолога. Ей хотелось, чтобы он поскорее закончил свою тираду, тогда она извинится и уйдет. Находиться здесь – невозможно. От этого сводит все внутренности. Мысль врача растекалась, как растаявшее масло, и Катя ощущала себя перепачканной этим маслом. Хотелось выть от всего происходящего.
Спустя сорок минут – непонятно, как она их досидела, – Катя вышла из кабинета. Она пообещала психологу записаться на следующий прием, но, когда женщина-администратор вопросительно на нее посмотрела, Катя отвернулась и зашагала в сторону двери. Мысленно она уже дала себе обещание никогда сюда не возвращаться. Ни одна сволочь больше не узнает того, что она держит в себе.
Это ее груз – ей и разбираться с ним: тащить, бросать – не важно.
Глава 9
Одноклассники Глеба быстро прознали о смерти его младшего брата. Будь его воля, Глеб держал бы эту информацию в секрете, пока не получил бы свой гребаный аттестат и не отпраздновал бы выпускной в компании этих придурков.
Глеб был первым, кто обнаружил тело Дена. Но он не предпринял никаких мер – просто пошел в школу. И к тому времени, когда он звонил матери, чтобы сообщить об увиденном, несколько балбесов, сбежавших с уроков пораньше, успели дойти до пруда и обнаружить труп. Поднялась буча, и вскоре возле пруда скопилось много народу.
Потом картинка в сознании Глеба приняла туманные очертания. Приезд спасателей, копошение, вялые расспросы матери, сцена с истерикой, которую закатил отец, – он рухнул на колени и что-то громко кричал, устремив взгляд в небеса, и школьники снимали его на телефоны, – в общем, Глеб ощущал себя то ли пьяным, то ли накуренным, и никак не мог отделаться от галлюцинаций, которые были явью.
В классе к случившемуся отнеслись по-разному. Некоторые умудрялись насмехаться над Глебом, вовсю комментируя видео, где его отец «скулил Богу» – по их словам. Другие относились к Глебу с сожалением, проявляли сочувствие и всячески старались вовлекать его в свои активности. Непонятно, какая из этих групп больше заколебала Глеба.
Глеб думал о том, что не нуждается ни в чьем сочувствии. Он думал о себе как о сильном, несгибаемом парне, который даже на протяжении мощнейшей бури сумеет сохранить спокойствие и будет с насмешкой взирать на кричащих, копошащихся людских тараканов. Поэтому, когда Стас сделал первую попытку к примирению, Глеб отнесся к ней скептически. Во-первых, он знал, что Стас не чувствует вины и лишь из жалости лезет к нему; во-вторых, Глеб знал, что виноват сам.
Но Стас оказался на удивление настойчивым. Он продолжал здороваться с Глебом и задавать ему вопросы,
Однако Глеб решил, что о смерти брата он говорить не будет. Когда Стас попытался затронуть эту тему в разговоре, Глеб оборвал его и заговорил о другом.
– Ты лучше скажи, как продвигается написание романа, – насмешливо сказал Глеб.
Стас слегка сконфузился. Как будто ему не хотелось сейчас это обсуждать. Но он пошел на уступку.
– О, ну ты нашел, о чем спросить. Я еще не начинал.
– Неужели ни страницы не написал? – Глеб удивленно уставился на друга.
– Да как тебе сказать, – начал Стас и заменьжевался. – Пишу я много. Строчу как из пулемета. Но выходит полный бред, от которого мне тошно. Когда я держал идею в голове, она казалась мне отличной. Как только начинаю выплескивать на бумагу, все становится дерьмовым.
– А на фига тебе это вообще? – спросил Глеб, хотя и знал ответ.
– Сейчас же тонна писателей, заработать на этом тебе не удастся. И не говори, что ты такой идейный, что на деньги совсем не рассчитываешь. Это тупо.
– Не знаю, деньги лишними не стали бы – это правда. Я просто думал, мне есть что сказать. – Стас покачал головой. – А на деле мой жизненный опыт ни на что не годится. Максимализм молодости – идей вагон, но они не имеют прочной основы, – сказал Стас и саркастически усмехнулся.
Внезапно настроение Глеба переменилось. Стас выразил сомнения, и Глеб не мог примириться со слабостью друга. Вероятно, Глеб думал так: у меня рушится жизнь, а ты чего разнылся? Написать роман – делов-то, приятель.
– Давай-ка прекращай скулить! – огрызнулся Глеб. – Я всего-то решил тебя проверить, а ты сразу сдал назад. Какой хренов писатель из тебя выйдет с таким характером?!
Стас удивленно посмотрел на друга.
– Че ты опять начинаешь? Я понимаю, у тебя умер брат, но это не дает тебе права быть таким мудаком.
– Надоело это нытье! – Глеб сплюнул на пол. – Отец целыми днями ноет, как плохи дела на работе, эти дегенераты из класса ноют, что не сделали домашку, теперь и ты…
– Ха, уже забыл, как сам лебезил на уроках? Забыл, как рыдал в сортире из-за плохой оценки? – Стас начал пародировать рыдания Глеба.
– Помню! – Глеб разъярился. Такого бешеного выражения лица у него никогда не было. – Это было в другой жизни, теперь я начинаю жить заново. Мне плевать, каким я был и каким меня все считали! Ты сам видел, как я обошелся с географичкой.
– Это было похоже на нервный срыв, – холодно заметил Стас. – Думаешь, с тобой все в порядке? Не хочешь обратиться за помощью?
– Ты лучше подумай, как себе помочь! Бери и пиши – и пусть будет полный бред, но ты не сдавайся, блядь, как маленькая девочка, заплетающая косички. – Глеб не привык материться, с чего бы он стал так разговаривать? – Думаешь, вокруг одни гениальные творения? Сам говорил, что решает пиар. Салли Руни, голос миллениалов! – Глеб злобно усмехнулся. – Это, по-твоему, литература? Чертов женский дневник, написанный кровью от месячных!