Трепет крыльев
Шрифт:
Я прикрыла лицо куклы одеяльцем.
Мама расплакалась, когда увидела меня с этой куклой.
Не знаю почему.
Ведь это же так приятно, что ее муж и мой отец помнил, как давно я мечтала о такой кукле.
Она была очень дорогая. И я слышала в ответ на свои просьбы: «Нам это не по карману, неужели ты не понимаешь?»
С куклой можно было разговаривать часами, рассказывать ей обо всем.
От нее не услышишь: «Ты сама во всем виновата!».
Или: «Не морочь матери голову, ты что, не видишь: ей и так хватает забот!».
Или:
Или: «Ради бога, разбирайся сама, ты уже большая!»
Или: «Какая же ты бессердечная!»
А я хотела, чтобы у меня было сердце.
Семья — это самое важное, ее нельзя завести, а потом ликвидировать, не помнить ней, не испытывать за нее ответственность. «Семья — это святое, — учили меня, вбивали мне в голову. — Отношения между людьми складываются по-разному, надо иметь терпение. И тебе воздастся сторицей».
Помню, как мать ждала отца, как волновалась она перед его приездом.
— Убери комнату, отец приезжает! Посмотри, что у тебя здесь творится, ведь все это отвлекает внимание!
И я убираю свою маленькую комнатку, хотя там не было беспорядка, ну, книги повсюду лежат и тетради, на письменном столе масса разных нужных вещей: вазочка, из которой торчат шариковые ручки и колоски ржи, маленький плюшевый мишка, его шерстка выцвела, оттого что он всегда сидел под лампой, а рядом небольшой подсвечник из Закопане и мисочка со всякими мелочами: скрепки, косточка от персика, сливочные помадки — и я убирала все это в порядок, пылесосила, и вот на столе уже ничего нет. «Как у тебя красиво, доченька! Наконец-то можно сосредоточиться на уроках, — слышала я. — Когда папа войдет и увидит…» Но когда он входил в прихожую и целовал меня, а я пыталась сразу же показать ему свою комнату, мама говорила:
— Отстань, не сейчас, позже, разве не видишь, папа устал с дороги…
И усталый отец садился в большой комнате, а ко мне так и не заглядывал, а ведь я наводила порядок, потому что отец приезжает, и мишка был спрятан, и ни одной мелочи на виду…
— Он потом к тебе зайдет…
И:
— Займись математикой, ты ведь не хочешь огорчать папу!
Тройка не очень хорошая отметка, но вычислять площадь призмы было так скучно…
— Ты же знаешь, сколько мне приходится работать, чтобы у тебя… чтобы ты была… чтобы ты делала…
Знаю-знаю, потому что у меня ведь нет отца, а есть только вечно озабоченная мама. Поэтому когда он входит в дом в следующую пятницу, я должна сделать вид, что у нас все хорошо: улыбнуться, прижаться щекой к колючей щетине.
— Как дела, дорогая?
Мама незаметно сжимает мне руку.
Это значит: «Не вздумай огорчать отца!»
И я говорю:
— Все хорошо, папочка.
И продолжаю делать вид, что все хорошо, пока мы не попрощаемся.
Поэтому я решила бороться за свою собственную семью. То, какой она будет, зависит только от меня.
Если я буду хорошей, он тоже будет со мной хорошим.
Он. Мой муж. Главное слово: будет.
Откуда мне было знать, что моя жизнь сложится так? Что если ищешь того,
Откуда мне было знать, что мужчина, который обнимал меня и говорил слова любви, умоляя стать его женой, станет меня бить?
Я считала, что колотят жен мужчины, которые не знают в совершенстве французского и английского, не переводят сложные тексты, не заканчивали институтов, не работают на хороших должностях. Те, которых никто не любит. Простые мужики, проводящие время у пивных ларьков, которые шутят, сплевывая сквозь гнилые зубы: «Кого люблю, того и бью».
Но тот, кто откладывает вечером «Авессалом, Авессалом!»[7] на ночной столик и с волнением смотрит по телевизору документальный фильм о гориллах, а при виде пепельницы в лапе гориллы переживает: «Боже, куда катится этот мир!», — никогда и ни за что не поднимет ни на кого руку.
Я правда не помню, когда это началось. Через какое время после свадьбы.
Может быть, когда к нам приехали на обед его родители.
Я подала говяжью вырезку, запеченную с приправами так, как он хотел, а на столе лежала белая скатерть с вышивкой (Ты думаешь, у меня много денег?!), которую я купила на рынке у Дворца культуры[8], — овальная красивая скатерть, а еще салфетки у каждого прибора, и цветы в вазе — я ни о чем не забыла.
— Простите, — сказал он своим родителям, — в следующий раз Хануся постарается.
Ненавижу, когда он называет меня Ханусей! Да, Хануся постарается, конечно, мясо получилось жестковатое.
Родители смотрят на него с нежностью, он встает, чтобы открыть вино — хорошее, не какое попало, он разбирается в винах, но он забыл открыть бутылку заранее, и, видимо, поэтому рассердился на меня. И он склоняется ко мне и целует меня в макушку, словно говоря:
Посмотрите,
какая мы замечательная пара!
Как я люблю свою жену,
как я ласково с ней обращаюсь, хотя она недостаточно хорошо приготовила мясо,
а ведь я говорил ей: «Следи за мясом!».
Наверное, она отвлеклась, эта идиотка, а вырезку тушат недолго, иначе она становится жесткой как подошва, а я так просил, для меня это было так важно, ведь вы должны были приехать к обеду, для меня это праздник, я хотел сделать вам приятное, да, но не вышло, из-за моей жены, которая не постаралась, не захотела постараться, и я даже забыл про вино из-за нее, я ей покажу, когда вы уедете, но…
Но пока что поцелую в макушку:
— Правда, дорогая?
И дорогая поддакивает, и улыбается, и его родители улыбаются: мы такая красивая пара.
— Оно вовсе не жесткое, — благодушно говорит мать моего мужа и подцепляет вилкой кусок, а я с облегчением вздыхаю:
— Может, я и в самом деле чуточку передержала его в духовке…
Я каждый раз старалась, и каждый раз это мало что давало.
Но он еще не орал на меня, и только его лицо принимало характерное выражение…
— Жаль, — сказал он, сев напротив и взяв мою ладонь в свою, — ты просто отнеслась к этому небрежно. А в любое дело надо вкладывать душу. — И его рука сжала мою крепко, как-то чересчур крепко. — Это ведь больше не повторится, правда?