Трехручный меч
Шрифт:
Ни фига, если это обречено на неудачу, а это обречено, козе понятно, то буду ли разыгрывать красочный спектакль на две роли, чтобы показать, какая она самоотверженная и заботливая и какой заботливый и чуткий я? Я и так знаю, что и просто чудо и золотце.
Волк и ворон показались, едва за нами поднялся подъемный мост. Я бы не сказал, чтобы обрадовались, скорее — возревновали, женщина всегда старается оттереть даже такого верного друга, как собака, хотя известно, что собака в отличие от женщины никогда не предаст, но женщина настолько хитрый зверь,
Я украдкой шепнул волку, что я женщин вижу насквозь, ни одной не верю, он чуточку повеселел. Ворон тоже взбодрился, пообещал разведать дорогу и взмыл в небо. Наши кони шли ноздря в ноздрю, постепенно принюхались, познакомились, на скаку обменивались коротким ржанием, сплетничали, перемывали нам кости.
— Увести женщину несложно, — сказал я глубокомысленно, — сложно вернуть ее обратно.
Она покосилась в мою сторону, брови приподнялись в брезгливом удивлении:
— Это у вас мудрая мысль?
— Нравится? — спросил я, польщенный. — Вот еще: счастье, как и здоровье, пока есть — не замечаешь. Ушли — кричим караул и бросаемся в погоню.
Она хмыкнула:
— Ах, это мы умничаем, да? Предупреждать надо. Я не знала, что вы и такое можете. Рядом с вами я кажусь немного глуповатой, верно?
— Нет, Ваше Величество, — возразил я. — Что вы! Вы не кажетесь мне «немного глуповатой». Вы — немного умноватая!..
Она нахмурилась:
— Как это?
— Ум дан женщине для того, чтобы скрывать свой характер. Ну, а раз вы даже не скрываете…
Она фыркнула:
— Средняя женщина предпочитает быть красивой, а не умной, потому что средний мужчина видит лучше, чем соображает. А вы даже не средний.
Я напряг мышцы, довольный, что солнце светит чуточку сбоку, так мои мышцы рельефнее.
— Вы меня засмущали своими комплиментами. Но я тверд, как рыба. Так просто не дамся затащить себя в вашу постель. Вам придется попотеть, Ваша Королевскость.
Она ахнула, ротик открылся для крика, даже для визга, возможно, истошного, задохнулась на миг, вспомнила, она же королева, а это обязывает, напустила на себя надменности выше крыши.
— Вы… Вы… вы хоть слышите, что вам говорят?
Я отпарировал:
— Если мужчина слышит все, что говорит ему женщина, значит, она не красавица.
Она ахнула, открыла и закрыла ротик, как рыбка на берегу:
— Вы просто мерзавец!
— Ага, — согласился я. — Мужчина — это такая сволочь, хуже которой только… женщина. И вообще, мужчинам свойственно ошибаться — особенно в том, что касается женщин. Женщинам, кстати о птичках, это тоже свойственно.
Волк и ворон слушали с вниманием, я впервые показал себя воспитанным мужчиной, который, посоветовав кривоногой девушке идти в кавалерию, не стал уточнять мотивацию своего совета. Таким они меня не знали, таращили глаза, пока я величественным взмахом длани не услал на разведку.
* * *
Мы мчались до полудня, потом наши взмокшие кони начали всхрапывать, стонать и пошатываться. Мой Рогач, правда, притворялся,
насквозь.
Волк недовольно зарычал, но вызвался отвести нас сам, а то если следить за этим дурным пернатым, то глаза выколешь о ветки, а конь переломает ноги о пни и валежины.
Поляна и в самом деле засветилась издали в темном лесу, как подсвеченная мощными прожекторами. Солнечный свет падает сверху, зеленая трава светится, как из драгоценной ткани, а полумрак за деревьями, откуда мы только что приехали, кажется настоящей тьмой глубокой ночи.
Я расседлал коней, немного поводил вокруг дуба, чтобы остыли, волк исчез, а когда я уже поил коней, притащил молодого олененка. Ворон недовольно закаркал, его карта бита, сел на пень и, нахохлившись, сделал вид, что спит. Принцесса разобрала дорожные мешки, расстелила скатерть и раскладывала по ней еду, захваченную из дворца. Я присвистнул, девушка явно изготовилась в очень дальнее путешествие.
— Путь к сердцу мужчины лежит через его желудок, — сказал я с чувством, — это я к тому, что всецело и даже полностью одобряю вашу тактику, Ваше Величество! Но предупреждаю, этот путь должен быть хор-р-рошо протоптан. Так что приступайте к разделыванию добычи.
— Думаете, не смогу? — ответила она с вызовом. — Хотя разделывать — это, вообще-то, мужское дело, но я могу преподать вам урок.
— Преподайте, — согласился я лениво. — Люблю, когда мне вот так уроки преподают. А меня пусть совесть замучает!
Она озлилась, сверкнула глазами, но сдержалась с немедленным ответом. Немедленное — не всегда самое удачное, вместо этого она скользнула пренебрежительным взглядом по моей культуристской фигуре, произнесла нежно-ядовито:
— Гордость женщин — шарм, а мужчины — шрам. Но что-то у вас, такого с виду мужественного, кожа чище, чем у юной девушки.
Разожгли костер, искры поднимаются в темноту, развесили кусочки мяса на жердочках, через несколько минут пошел одуряющий запах.
— Шрамами теперь гордятся те, — ответил я, — кто встречался со мной. Кому удалось выжить. Представляю, что нарассказывали вам и сколько раз меня убили!
Она фыркнула, взяла ломтик мяса, я взял после нее, запоздало понял, что выказываю благовоспитанность, этого еще не хватало, с этой дури все начинается, тут же зачавкал, пока не заметила, какой я джентльменистый. Она ела спокойно, привычно, значит, уже бывала в таких поездках, хотя бы на охоте, не ахает, что муравей забежал на скатерть и пытается уволочь крошку сыра.
— Мясо ваше, — сказала она. — Мне хватит этого меда.
— Желание женщины — закон, — сказал я. — Если совпадает с желанием мужчины.