Трехручный меч
Шрифт:
Слуги к нашему с королем столу набежали целой стаей, подали филе из дракона, а также жаркое из дракона и драконьи ягоды. Я не совсем понял разницу, но дворецкий сообщил шепотом, что филе из водяного дракона, он причислен к рыбным, а жаркое из горного, мерзавец два года успешно воровал скот. Кроме того, сообщил он тем же сдержанным шепотом, при восьмой перемене блюд могут подать пернатую дичь, там тоже драконье мясо, а на десерт подадут драконьи яйца…
— Учту, — ответил я тоже шепотом. — Но драконьи яйца все-таки убери. Я, конечно, верю, что это правильные
Я запнулся, дворецкий спросил почтительно:
— Да, сэр варвар?
— Чтобы не было иных истолкований, понял?
Он удивился:
— А какие еще?
Я огрызнулся, видя, что начинают прислушиваться:
— Щас, буду перечислять! И так сразу Фаберже да блендомед в голову лезут… Считай, что это мои рыцарские обеты… тьфу, варварские предрассудки.
— Понимаю, — ответил он с поклоном. — Человек без предрассудков — не человек.
— А кто?
— Монстр, конечно.
— Или демократ, — пробормотал я. — Хотя, если без предрассудков и комплексов женщина, это дело другое…
Тяжелый лязг прервал мои глубокомысленные рассуждения. Через зал обратно двигается тот же огромный рыцарь. Теперь в руке угрожающе покачивается боевой топор с узким лезвием, левый бок закрывает щит с эмблемой спящего дракона. Светильники в медных пастях бросают яркие блики на выпуклое железо: возникают блестящими точками на лбу над забралом, медленно перемещаются на макушку, а оттуда сползают на такой же блестящий затылок.
Король снова положил на поднос канцлера скипетр и державу, то есть дубину и булыжник, с которыми первый питекантроп узаконил власть над другими питями, крякнул, засучил рукава и сказал бодро:
— Приступим. Надеюсь, благородный варвар, тебе у нас понравится.
Я покосился вправо, бросил взгляд влево, обнаженные женщины ведут светские беседы, но я чувствовал пару сотен пар заинтересованных взглядов на своей коже, мускулы уже стонут от перегрузки выказывать себя во всей красе.
— Уже нравится, — сообщил я.
И мы принялись жрать. Музыканты на помосте тут же задудели, застучали, завопили, и я понял, откуда пришел обычай играть в ресторанах как можно громче: даже я не услышал свое могучее варварское чавканье.
На роскошном королевском столе недоставало только жареного молодого кабанчика с хрустящей ароматной корочкой, вообще-то, этот кабанчик уже достал, но варвар просто обязан есть кабанчиков и целиком зажаренных оленей, в крайнем случае — гусей, закатанных в глину и запеченных на углях костра.
Король ел профессионально смачно, много и с удовольствием. Я, как странствующий герой, тоже могу съесть бесконечно много, как и выпить, совершенно не пьянея. Перед нами ставили как части драконов: жареные, печеные, тушеные, маринованные, соленые и вареные, так и всякие всячины, вроде сушеных муравьев, вымоченных в вине улиток или отжатые в собственном соку уши нетопырей.
— Ну как, — спросил король, — как мой повар?
Пока я прожевал и проглотил ляжку дракона, прежде чем ответить, у самой двери возник мерный лязг, усилился. В трех шагах от стола, где мы пировали, опять медленно прошел
— Чудесно, — ответил я. — Нет слов. Мы, варвары, немногословные.
Музыканты увидели, что наши челюсти перестали перетирать мясо и кости, изволим-с поглощать напитки, на помост вышел лохматый и провозгласил жирным голосом:
— А сейчас бард Уленруж Сладкоголосый споет песнь! Новую песнь о драконе, пребывающем на замке Кенг.
Я почувствовал приступ тошноты. Еще когда подъезжали к замку, слышал песнь о драконе замка Цукен, на входе во дворец пели о драконе замка Фыва, в прихожей — о драконе замка Вапр, на ступенях дворца — о драконе замка Пролд, я чувствовал какую-то странную связь этих диковинных слов с житейски привычным именем американского шпиона — Смит — и все никак не мог уловить этот колдовской смысл, эту ускользающую закономерность, разгадка которой совсем близка и угрожающе проста.
Король тоже хмурился, но терпел, монархи не всесильны, с масс-медиа приходилось считаться уже тогда, будь она неладна. На помост вышел певец, длинноволосый и без перхоти, мрачный взор, не предвещающий ничего хорошего, набычился и хватил пятерней по струнам. Я поспешно схватил что-то мясное, челюсти заработали, из-за ушей пошел хороший смачный чавк. Король, глядя на меня, тоже взял заднюю лапу дракона обеими руками и вгрызся с остервенением, будто это горло певца. Как я понял, король действительно может съесть профессионально много, ведь все важные дела решаются не за картой в кабинете, а вот на таких пирах да еще в банях.
Рыцарь, погромыхивая доспехами, снова прошел через зал. Теперь в руках поблескивала странная алебарда с тремя жуткими рогами. Я наконец врубился, это для антуража, иначе могу забыть, что я в старинном рыцарском замке, а когда провожаю его взглядом, то попутно зрю узкие готические окна-бойницы, зарешеченные толстыми железными прутьями, а также замечаю массивные медные светильники, вбитые в щели между массивными камнями, толпу придворных, это дает ощущение многолюдности, заодно слышу их сдержанный говор. Вообще-то, должен бы слышать и тогда, когда не смотрю на них, но в этом я эксгибиционист… нет, солипсист, для которого существует только то, на что смотрит. А вообще-то, на свете есть даже солипсисты в квадрате, это хохлы, для них существует только то, что щупают.
Король внезапно рыкнул с набитым ртом:
— В шею!
Я не понял, к кому относился королевский гнев, хотел уже было привстать, наверное, не в той руке вилку держу, тем временем двое молодцеватого вида придворных подхватили певца под руки, а третий с удовольствием… дал крепкий подзатыльник, который, вообще-то, можно называть иначе, так как пришелся ниже спины. Этот подзатыльник получился профессиональный, как в балете, со смаком, чувствуется фактика.
Дворецкий тут же оказался возле короля, сообщил доверительно: