Торквемада
Шрифт:
Но Альваро не мог вмешаться. Не мог даже пошевелиться. В воображении он уже выхватил шпагу, уложил обоих солдат, освободил Ван Ситтена, отвез его к себе домой, дал ему чистую одежду, свежего коня и помог бежать. Все это промелькнуло в сознании Альваро, но в действительности ничего такого не случилось, и через некоторое время солдаты пришпорили коней и пустились в путь, волоча за собой Ван Ситтена по пыльной дороге.
Минуты тянулись долго. Конь бил копытом, нетерпеливо перебирал ногами, и наконец из груди Альваро вырвался стон. Альваро услышал, как он стонет, как бы со стороны — даже если бы Ван Ситтен обрел голос, он не стонал бы с такой
Время остановилось для Альваро. Он гнал коня кругами, вонзал шпоры ему в бока, нахлестывал плетью, не давал ему отдыха, пока измученный конь не оступился и не упал. Альваро вылетел из седла и, перекатившись по земле, уткнулся лицом в грязь и замер. Поднявшись на ноги, он увидел в нескольких шагах от себя крестьянина — тот стоял и молча смотрел на него, но помочь не торопился. Альваро подошел к коню, того била дрожь — морда в пене, круп горячий и влажный. Взяв коня под уздцы, Альваро повел его прочь. Стемнело, дорога была еле видна. Потом Альваро сел верхом и поехал назад в Сеговию.
Альваро чувствовал себя опустошенным. Пустота была мучительной, иссушающей, он слабел, его мутило. Казалось, душа покинула его, он омертвел.
Когда Альваро подъезжал к дому, кто-то окликнул его; он обернулся и разглядел в темноте Хуана Помаса — тот пустил своего коня рысью, чтобы догнать его. Взошла луна, и при ее свете Помас увидел, что на его будущем тесте нет лица, это заставило юношу воздержаться от вопросов. Они вместе подъехали к конюшне и спешились. Конюх, уводя коней, сказал Альваро:
— Вы совсем загнали коня, хозяин.
Альваро молча посмотрел на него, но ничего не ответил. Затем повернулся к Хуану.
— Иди, скажи, что я вернулся, — приказал он. — Пойду переоденусь.
С этими словами Альваро повернулся и ушел в дом. У себя в комнате он сорвал всю одежду — тут же явился Хулио с водой и губкой. Слуга молча протер его губкой, Альваро насухо вытерся, надел черные чулки, черные штаны, белую рубашку и накинул длинный черный халат. Не сказав Хулио ни слова, он вышел из комнаты и спустился вниз. На пороге галереи Альваро остановился, услышав голос Катерины — высокий и, как обычно, возбужденный. Она рассказывала Марии, как провела день: ходила к женщине по имени Карлотта, о которой говорили, что она делает лучший в Сеговии сыр с перцем. Марии не нравился этот сыр: она считала, что это еда бедняков и дворянам его есть негоже, но Катерина пристрастилась к нему, разделяя трапезы со слугами. Катерина не скрывала, что, несмотря на все возражения и протесты матери, купила сыр, и теперь рассказывала о ссоре Карлотты с мужем. Катерина оказалась свидетельницей их драки. Альваро услышал слова дочери, в которых звучало волнение и испуг:
— …ужасная драка, мама. Она визжала, обвиняя его в том, что он спит с другими женщинами — с двумя разом. Он ведь страшный как черт — не понимаю, как это он нашел двух женщин, которые согласились иметь с ним дело…
— А ты стояла и слушала! — возмутилась Мария. — Как ты могла? Как ты могла до этого опуститься? Где твоя гордость?
— Мама, при чем тут гордость, и к тому же я достаточно взрослая. Я знаю об отношениях между мужчинами и женщинами. Меня такими скандалами не удивишь. Я видела стычки и похуже между нашими слугами — они такое говорили друг другу… Просто я покупала сыр, вот и все, а хороший сыр с перцем можно купить только у Карлотты…
— Опять ты о сыре! — воскликнула мать. — И
— Мама, — сказала Катерина, — хватит про сыр. Неужели ты не хочешь услышать, что случилось дальше?
— Ну ладно, заканчивай свой рассказ, — разрешила Мария.
— Карлотта кричала, что мать ее мужа шлюха, и бабка шлюха, и прабабка, а потом схватила длинный нож, которым режет твердый сыр, и стала гоняться за ним вокруг большого стола — они на нем отжимают творог. Она увидела меня, но это ее не остановило. Мама, представь себе, она продолжала гнаться за ним, а мне крикнула: «Дорогая, ты уже взрослая, иначе я бы такого при тебе не допустила, да и не позволила бы этому гнусному негодяю находиться в одной комнате с тобой». Словом, что-то вроде этого, и самое удивительное, что она не прекратила гоняться за ним, а он — убегать от нее…
Тут Мария увидела Альваро и пошла к нему. Катерина смеялась. Она так заливисто смеялась, что не могла говорить. Подбежав к отцу, она расцеловала его.
— Где ты был? Еда давно остыла, — недовольно сказала Мария.
Войдя в галерею, Альваро увидел Хуана, тот стоял чуть поодаль. Катерина перестала смеяться, отпустила отца и отошла к Хуану. Теперь все трое смотрели на Альваро. В нем произошла какая-то перемена, и дело было не в одежде. Он и сам чувствовал, что переменился, и сурово сказал им, что пора садиться за стол.
Ужин — его подали в столовой — прошел почти в полном молчании. Столовая, менее просторная, чем галерея, была обставлена строго — в духе времени; ее освещала люстра с тридцатью свечами. Альваро нравились белые оштукатуренные стены с темными деревянными панелями. Посреди одной стены он повесил круглый мавританский бронзовый щит — одно из самых красивых бронзовых изделий, когда-либо виденных им. Этот щит он подобрал на поле сражения двадцать лет назад. Стол, как и обычно, когда они здесь ели, был застелен белой льняной скатертью, на ней были расставлены серебряные тарелки, инкрустированные золотом. Ножи и вилки — как столовые приборы они только-только появились в Испании — были железные, но ложки — из чистого золота.
У Альваро кусок не лез в горло. Он не мог заставить себя есть, и, когда Мария обратила на это внимание, Альваро ответил, что его мучает не голод, а кое-что другое.
— Что случилось? — спросила Мария. — Где ты был?
Он уклонился от ответа, и она повторила свой вопрос.
— Верхом ездил, — ответил Альваро.
Пристально глядя на него, Катерина сказала, что отец опоздал на обед по вполне уважительной причине. Она знала, что отец любит ездить верхом и, когда у него случаются неприятности, ищет выход на верховых прогулках. Хуан сидел молча; было видно, что ему не по себе. Катерина время от времени улыбалась и кивала молодому человеку, чтобы он не нервничал. Назревала семейная ссора, и Катерине было жаль Хуана: он пришел некстати.
— Ах вот как! Ты ездил верхом! — повысила голос Мария. — Это, по-твоему, ответ? Ты ездил верхом. Я не имею права спрашивать, где ты был, что делал, кого видел. Ты отвечаешь — ездил верхом! Ты не прикасаешься к еде, а когда я спрашиваю, почему ты не ешь, отвечаешь загадками…
— Вся наша жизнь — загадка, — мягко ответил Альваро.
Его мучила жажда. Он осушил бокал вина, Хулио наполнил его снова.
— Что за чушь! — фыркнула Мария. — Как ты можешь говорить такую чепуху при Хуане? Мы одна семья. Хуан — тоже, можно сказать, член нашей семьи. Он сказал нам, что твой конь в мыле и ты чуть не загнал его.