Торквемада

Фаст Говард Мелвин

Альваро не испытывал ни гнева, ни страха. Если б его попросили точно описать, что он чувствует, он ответил бы: ничего. Он воспринимал себя как бы со стороны и поэтому отнюдь не с притворным, а с неподдельным любопытством спросил Торквемаду:

— Почему ты приказал привести меня, Томас?

— А ты не знаешь?

— Знал бы — не спрашивал.

— Понимаешь, Альваро, — сказал Торквемада, — нас связывают долгие годы дружбы. Я хорошо тебя знаю и, мне кажется, знаю кое-что и о твоей душе, но твои мысли сокрыты от меня. Не в моих силах

проникнуть в них. Я не чародей и не обладаю сверхъестественными способностями. Я только бедный монах, по мере сил стараюсь хорошо делать свое дело, и, думаю, ты знаешь это лучше, чем кто-либо другой. Поэтому скажи мне сам, почему ты здесь.

— Не знаю.

— Дон Альваро, — продолжал Торквемада, — ты принимаешь догмат о бессмертии человеческой души?

— Принимаю.

— Тогда мы не враги тебе, а твои спасители — ибо что значит земное страдание по сравнению с вечным блаженством?

Торквемада замолчал, выжидая, что скажет Альваро. Он нетерпеливо подался вперед, инквизиторы переводили глаза с Торквемады на Альваро, затем снова на приора. Но Альваро хранил молчание, и тогда Торквемада сказал, голос его звучал участливо:

— Признайся.

— В чем?

— Ты лучше знаешь.

— Скажи, в чем меня обвиняют, — потребовал Альваро.

— Какая наивность! Большинство тех, кто стоял перед нами, дон Альваро, были объяты страхом. Но боялись они не меня. Боялись Господа, боялись Господней воли, явленной через меня. А ты не боишься?

— Нет.

— А Бога ты боишься, Альваро?

— Я боюсь только того, что мне угрожает, — с расстановкой ответил Альваро. — Бог мне не угрожает.

— Значит, тебе угрожаю я?

— Я не хочу взывать к нашей дружбе, Томас. Однако ни одному из нас нет нужды ранить тело или душу другого. Скажи, в чем меня обвиняют.

Торквемада вздохнул и вдруг — ни с того ни с сего — с размаху ударил кулаком по столу:

— В страшной ереси! В иудейской!

— Я не еврей, я христианин, — спокойно сказал Альваро.

— Это так, это так, Альваро де Рафаэль. Иначе ты не держал бы ответ перед святой инквизицией. Евреи не держат перед нами ответ: они прокляты со дня своего рождения, у них нет ни малейшей надежды на спасение. Что такое грех, что такое ересь по сравнению с вечным проклятием, на которое они обречены: ведь на них не распространяется милость Божья. Вот в каком положении еврей, и да не запятнает его присутствие святые стены монастыря!

Торквемада, казалось, излил свой гнев в словах. Голос его зазвучал мягко и сочувственно. Кулак разжался, пальцы чертили на столе узоры. Он поднял голову и испытующе поглядел на Альваро:

— Я давно знаю тебя, Альваро де Рафаэль, тебя, твою жену и дочь. Я брал твою дочь на руки, когда ее еще не окрестили, она выросла на моих глазах. Я давно знаю и люблю тебя и не хочу, чтобы гибель твоей души легла на меня тяжелым грузом. Душа моя и так отягощена. Ты сказал, что мы друзья, и, если это так, мы должны понять друг друга. Осознай, Альваро,

какую ношу я взвалил на себя. Прошу тебя — исповедуйся, облегчи душу.

Альваро обдумал его слова и кивнул. По-прежнему ощущая все то же странное отчуждение, он сказал:

— И тогда ты сможешь привязать меня к столбу и сжечь живьем?

Сидевший в конце стола, справа от Торквемады, очень старый инквизитор выкрикнул:

— Сгорает бренная плоть! Огонь укрепляет душу! И тогда болезнь, которую мы зовем жизнью, уходит…

Монах, сидящий рядом с ним, добавил:

— Что такое наша плоть? Мерзость, грязь и грех. Слышишь, дон Альваро?

Старик на правом конце стола улыбнулся. У него почти не осталось зубов — лишь внизу торчал один желтый зуб да наверху два желтых клыка. Из-за этого он пришепетывал.

— Бренная плоть проходит обряд очищения. Ты утратишь ее, дон Альваро, но подумай о том, что обретешь взамен. Жизнь вечную.

Еще один инквизитор по другую сторону от Торквемады поддержал его:

— Огонь — благодатный и чистый — освободит от всех грехов. И душа воспарит, исполненная благодати.

Торквемада раздраженно покачал головой, и Альваро почувствовал, что приора раздосадовали и смутили слова его коллег.

— Приди к Богу, — сказал он. — Прекрати свои мучения, Альваро.

— Нет, Томас, — ответил Альваро. — От своих мук я так просто не откажусь.

Старик на левом конце стола вдруг раскипятился: как смеет Альваро так фамильярно обращаться к великому инквизитору!

— Он презирает нас, — заметил третий инквизитор. — Откровенно презирает. Ты презираешь нас? — обратился он к Альваро.

— Я вспомнил, что у меня был друг, — сказал Альваро. — Разве это грех — называть его Томасом? — Он обратился к Торквемаде: — Это тоже грех? Мне нельзя больше называть тебя Томасом?

— Я тоже помню друга, — ответил Торквемада. — Зови меня Томасом сколько хочешь. Да поможет мне Бог, да поможет Он нам обоим. Я обращаюсь к тебе как к другу, Альваро. Отринь свои муки и обрети мир.

— Но в своих муках я открыл нечто бесконечно дорогое для меня.

— Дорогое? Что же это, дон Альваро?

— Я сам.

— Еретик? Еврей? Кто ты теперь, Альваро?

— Человек.

— И что это значит, Альваро? То, что ты создан из плоти и крови? Что ты ешь, спишь и дышишь? Все это может делать и животное. Оно тоже из плоти и крови. Как и еврей. Я говорил о твоей бессмертной душе.

— Наше тело — плоть и кровь, а что такое бессмертная душа? Сострадание и милосердие? Или все то, чему меня учили, — ложь?

— Мы, святая инквизиция, — это и есть милосердие и сострадание.

— Милосердие и сострадание? — повторил Альваро, не в силах скрыть удивления. — Нет, Томас, ты, видимо, считаешь меня глупцом. Ты издеваешься надо мной, разыгрываешь меня?

— Я предлагаю тебе нечто бесценное.

— Что именно? Столб, у которого меня сожгут? Тюремную камеру, где я сгнию заживо?