Торквемада

Фаст Говард Мелвин

— Я доверяю тебе, — хрипло прошептал Альваро.

— Это правда? — переспросил Хулио. — Иначе я пойду на конюшню и всажу нож себе в живот.

— Правда. — Голос у Альваро сел.

Катерина между тем решительно направилась к столу, где стояли бокалы и графин с вином. Наполнив бокал, она уверенно подошла к Мендосе и поднесла ему вина. Он по-прежнему стоял неподвижно, и тогда Катерина сказала:

— Попробуйте наше вино, сеньор Мендоса.

Альваро наблюдал за ними. Мендоса принял из рук Катерины бокал,

а она пододвинула раввину стул, предложив ему сесть.

— Я буду пить один? — спросил Мендоса.

— Налей мне тоже, — сказал Альваро дочери и велел Хулио принести хлеба.

— Достаточно и вина, — произнес Мендоса.

— Это мой дом, — сказал Альваро, и в голосе его звучала горечь. — Если вы пьете вино, то преломите со мною и хлеб.

Он подошел к дочери, поцеловал ее и шепнул, чтобы она оставила их. Она кивнула и вышла. Словно участники живой картины, Мендоса и Альваро, не говоря ни слова, стояли, пока Хулио не вернулся с хлебом. Альваро взял хлеб и, преломив его, протянул кусок еврею — тот стал сосредоточенно его жевать, словно пробовал на вкус.

— Садитесь, пожалуйста, — предложил Альваро.

Мендоса уселся за стол, Альваро сел напротив. Раввин заговорил о его дочери. Альваро показалось, что раввин цитировал или пересказывал какие-то места из Библии, но он не был в этом уверен. Сам он не очень хорошо знал Библию.

— Бог благословил вас замечательной дочерью, — сказал Мендоса.

— Думаю, вы правы, но не забывайте, что благословение может обернуться проклятием. Я люблю дочь больше жизни.

— Любовь никогда не бывает проклятием.

Хулио — он до сих пор стоял возле них — неожиданно вышел, а Мендоса сказал Альваро:

— Этот человек любит вас. Почему вы боитесь его, дон Альваро?

— Мы в Испании, рабби. Нам надо учиться жить в страхе.

— Странное утверждение, дон Альваро, ведь не все жители Испании — евреи.

— Я вас не понимаю.

— Я хочу сказать, что жить в страхе — привычка преимущественно еврейская. Тем не менее бояться не стоит. Если жить в страхе и всего бояться, тогда вы правы, дон Альваро, любовь может стать проклятием. Но можно жить в страхе и не бояться — и тогда всякая любовь будет благословением. Но зачем я все это говорю? Я пришел в ваш дом не для того, чтобы говорить на философские темы. На самом деле я сожалею, что пришел к вам. Меня привели сюда неосмотрительность и отчаяние.

— Мне не за что вас прощать, — возразил Альваро.

— Даже за то, что вы спасли мне жизнь? — спросил Мендоса.

— Прощать за это? Я вас не понимаю. Вы были в опасности, и я сделал для вас то, что сделал бы для любого, оказавшегося в таком положении. Мой поступок не заслуживает ни благодарности, ни обсуждения. В нем нет ничего особенного.

— Только не для меня, — возразил Мендоса.

— Я не то хотел сказать. Теперь уж вы простите меня.

—

Вы особенный человек, дон Альваро, но, возможно, все испанские дворяне — особенные люди. Всем вам свойственны любезность и изысканные манеры, а это своего рода благословение. Думаю, поэтому мне так больно видеть, что вы напуганы.

— В таком случае я должен вам сказать, что я нисколько не напуган. Бог мой, чего мне бояться? Того, что еврей пришел в мой дом? Вы ведь духовное лицо, рабби?

— У вас свои духовные лица, дон Альваро.

— Тогда вы не можете даровать мне утешение.

— Пожалуй, нет, — согласился Мендоса. — Я пришел за утешением к вам, что непростительно, а теперь, с вашего позволения, я удалюсь и больше ни с какими просьбами обращаться не буду.

— С какими просьбами, рабби? Что я могу для вас сделать?

— Вы уже достаточно сделали. Если вы помогли мне однажды, разве это значит, что вы всегда должны мне помогать?

— Возможно.

— Придя сюда, я подверг вас опасности, а значит, вы больше ничего мне не должны, — сказал Мендоса.

— Зачем вы пришли?

— Следует ли мне отвечать?

— Думаю, да, — кивнул Альваро. — Я и так плохо сплю. И не хочу совсем лишиться сна.

— Хорошо, — согласился еврей. — Известно, что вы друг Торквемады.

— Откуда вам это известно? — удивился Альваро. — Потому что в тот раз я был с ним?

— В Сеговии давно об этом знают.

— Пусть так, я его друг, — пожал плечами Альваро. — Ничто человеческое ему не чуждо, он чувствует, страдает и тоже плохо спит — верите вы этому или нет.

— Верю.

— Он человек и нуждается в друзьях. Вы правы, мы дружим уже много лет.

— В таком случае вы должны знать, что он решил разрушить нашу синагогу — сжечь ее дотла.

— Не может быть! Это нелепость! Зачем?

— Разве мало тому причин, дон Альваро? Неужели вы не видите? Торквемада ненавидит евреев. Вы скажете на это, что многие ненавидят евреев. Но он ведь еще и великий инквизитор — глава инквизиции всей Испании.

— Пусть так, но ему не дозволено ни ущемлять права евреев, — возразил Альваро, — ни разрушать синагогу. И вы это знаете. Инквизиция имеет право карать еретиков, вероотступников, богохульников, но не евреев.

— Права, нарушение прав — вы изо всех сил стараетесь мыслить в рамках закона, дон Альваро. Но все решает сила. Торквемада говорит, он проповедует. Он призывает обуздать заразу. Он добродетельный человек, ваш Торквемада, и полагает, что исполняет Божью волю. Это беда всех добродетельных людей. Они говорят от имени Бога, и Торквемада слишком многих убедил в том, что Бог хочет, чтобы синагогу сожгли.

Альваро пристально смотрел на Мендосу — мрачно, подозрительно, ничего не говоря. Мендоса некоторое время сидел молча, а потом стал подниматься.