Том 4
Шрифт:
В эту минуту мой взгляд уловил на полу, в щели двери, немного притворенной, бывшей на цепочке, мелькнувшую золотистую тень. Змея уползла из каюты на палубу…
У меня хватило силы соскочить и запереть дверь. После этого я упал на койку и, кажется, плакал как дитя.
Для меня настали ужасные дни. Я объявил матросам, что потерял очень дорогое кольцо. Я приказал убрать из кают и из ресторана все ковры. Я не мог спать, запирал жену и дочь на ночь в нашей каюте на ключ, а сам бродил по пароходу, заглядывая во все щели.
Жена меня, вероятно, посчитала
Я надеялся на счастье, на случай. Когда приходил с рапортом дежурный помощник или матрос, я старался по их глазам узнать, не случилось ли с кем-нибудь несчастья…
Через день утром ко мне пришел старший помощник и сообщил:
— Сегодня на юте (корме) была странная история. Из-под бухты (свертка) канатов, что там свалены, выбежали крысы, с десяток, они вылетели стремглав и понеслись по палубе, затем скрылись кто куда успел. Но одна крыса, пробежав несколько футов, тут же упала и околела в судорогах. Вахтенный матрос выбросил ее в море…
— Напрасно! — ответил я. — Поставьте возле канатов матроса, прикажите, чтобы никого не подпускал к канатам, сам стоял и глядел в оба: не появится ли что-нибудь оттуда? Пусть тогда тотчас зовет меня. Поспешите как можно скорее!
— Слушаюсь! — сказал удивленный помощник, уходя.
Я пошел на ют. Возле канатов бегала моя дочь, играя с маленькой собачкой-фокстерьером, принадлежавшей одному из пассажиров.
— Иди сюда! — крикнул я дочери.
— А ты меня поймай! — ответила девочка и вскочила на канаты.
Фокстерьер вспрыгнул за ней. Вдруг он бросился в сторону, пригнулся, шерсть его встопорщилась дыбом. Он стал неистово визжать, вертеть и трясти головой, а из его пасти свисал и мотался длинный золотисто-желтый хвостик.
Вероятно, пассажиры, находившиеся невдалеке, сочли меня вовсе сумасшедшим, потому что я как бешеный подбежал к собаке и, схватив ее за лапы, бросил через борт в море.
Несколько секунд собака, мотая головой, держалась на прозрачных голубых волнах, затем я увидел, как в судорогах стало извиваться ее маленькое тельце, белое с черными пятнами, и морская пена скрыла маленького спасителя моей дочери…
Конечно, я заплатил владельцу фокстерьера, греку из Смирны, ту сумму, какую он с меня запросил…
— Бедная собачка! — сказала одна из слушавших дам. — Вы безжалостны, господин капитан! Зачем же нужно было ее выбрасывать в море?
— А если бы змея вырвалась из пасти собаки и уползла в трюм, ответил капитан, — или в каюту?
— Это вовсе не такая уж страшная история, — заметила другая дама. — Я ждала, что будет какое-нибудь убийство, схватка с морскими пиратами!..
— Вы хотите более страшного конца? — сказал капитан. — Тогда я вам договорю то, чего недосказал. Я прочел в описании жизни животных, что рогатые
По крайней мере, меня наводит на странные мысли то, что с тех пор исчезли с парохода все крысы, точно их кто-то изгнал из трюмов и палуб… А через несколько дней умер один паломник — очень загадочной и скоропостижной смертью, похожей на отравление после укуса… Затем…
— Скажите, господин капитан! Это все произошло на этом самом пароходе? На каком мы плывем?.. — встревоженно спросили побледневшие дамы.
— Успокойтесь… Это было на другом пароходе. Он теперь переделан, приспособлен для перевозки нефти… До свидания, я должен идти на мостик к рулевому. Здесь нашему кораблю нужно менять курс…
«РАССКАЗЫ О НЕОБЫЧАЙНОМ»
ПАРТИЗАНСКАЯ ВЫДЕРЖКА,
ИЛИ ВАЛЕНКИ ЛЕТОМ
Партизана Петра Калистратова я впервые увидел в 1922 году на улице города Минусинска. Он шел прихрамывая, опираясь на палку, коренастый, крепкий, сероглазый. На него указал мой собеседник:
— Посмотрите, это наш Калистратов! Видите, несмотря на летнюю жару, он в валенках. Это не случайно. Он пережил такие дни, что только его закалка, его партизанское упорство, его нежелание сдаться, при, казалось бы, явной гибели, спасли его. Впрочем, лучше всего он сам обо всем расскажет. На другой день товарищ Калистратов был в редакции газеты «Власть труда», где я тогда работал, и мне описывал свои переживания, и я как мог записал его рассказ.
«С первого дня, как в Минусинск пришли партизаны под начальством Петра Ефимовича Щетинкина, я вступил во второй Тальский полк. С частью этого полка мы прибыли в село Каптерево. Вечером того же дня, часов в семь, получив приказание плавиться на левую сторону Енисея, мы это и сделали, заняв деревню Ачуры.
Всего нас было две роты при двух пулеметах. Утром мы расположились возле деревни и выставили посты. Я был отделенным командиром 1-го отделения второй роты. Мы знали, что белые близко, верстах в пятнадцати, и были готовы.
Около половины десятого утра показались белые, открыли огонь по деревне и стали наступать тремя колоннами. Их было около тысячи человек пехоты и конницы. При них было двенадцать пулеметов. Патронов они не жалели.
Наш батальонный командир, товарищ Егоров, приказал нам выйти в цепь. Кроме нас, в деревне был еще отряд товарища Кобякова. Хотя он был происхождения казацкого, но по убеждениям большевик и в свой партизанский отряд набрал человек семьдесят.
Наши ребята быстро исполнили приказание, и обе роты, совместно с отрядом Кобякова, вышли в цепь. Пришлось идти чистым полем под сильным пулеметным и ружейным огнем.