Том 4. Маски
Шрифт:
Капустой несло изо рта:
— Нет, позвольте, — какая Копыто? И Ксана: какая такая?
— Жиличик! Копыто-Застрой, или правильней Застрой-Копыто; а Ксана — мой друг: к сожалению — съехала!
Снова профессор, как палец, малютке украдкой протягивал нос; и потом с быстрым грохотом прятался.
— Вынуждена, а пропо, — ударялося в ухо, — сдавать наши комнаты.
Пенсии мало ей?
— Басни.
— Что?
— Будто шпионка… Зачем ее взяли?
— Военная
— Честь родины, — иогого, — мигнул Митя.
Профессор не слушал профессоршу: он наблюдал с удовольствием, будто ел сладкую кашу, как, сев к Серафиме, Никита Васильевич, старый пузан, от волнений оправившись, загарцевал головой и рукой, на которой опухшие пальцы, зажавши пенсне, рисовали какие-то линии.
Выставив ухо, профессор расслушал:
— Несем свои скорби…
Куда?
С молодыми курсистками старый пузан тридцать лет прококетничал, скорби куда-то неся; запыхтел, оборвался, поймав на себе подозрительный взгляд из лорнеточки, тотчас же переведенный взволнованно на Серафиму, — сухой, оскорбительный взгляд.
— Вот… мерзавка какая!
Все вскрикнуло в маленькой: чай разлила, заныряла головкой, как будто хотела под чайною скатертью спрятаться:
— Что?
— Нет, нет: я — ничего…
Ей представилось, —
— как из стенного пролома бросается стая горилл на нее, а не этих сидящих людей, разукрашенных примазью цивилизации.
Там на обоях, не стертый очищенным мелом, размазался знак: или — пять бурых пальцев, когда-то кровавых.
Профессор не видел его.
Барабанил по скатерти, носом уставяся в прошлую жизнь из-за жизни теперешней: —
— как? —
— Он мог жить таким способом? И повернулся к малютке, которая тотчас увидела: зрячий, морщинами, точно глазами играющий лоб; глаз, ушедший в себя, как костер из-за дальнего дыма горел.
И затиснула радостно пальцы под скатертью; жарами вспыхнуло ожесточенное личико — мимо него.
Подал знак
Подал знак:
— Мы за томиком Клейна зашли.
Василиса — с досадливым недоумением:
— Из библиотеки кое-какие тома выносили.
— Куда-с?
— На чердак.
И он с лаями:
— Вассочка, Василисенок мой, — книги без толку не трогайте вы!
И забегал руками по скатерти:
— Я говорю — рационально!
И ножик столовый схватил: барабанил по скатерти им:
— Я… порядок томов…
Серафима, не выдержав, вынула ножик из рук; он, схватившись за щипчики, стал их подкидывать:
— Сам устанавливал.
Тут же взлетело пенсне на обиженный нос Задопятова, явно вопившего оком: — как,
— Да что говорить, — уравнение это решаемо!
— Что? — волоокое око бессмыслило.
— Как? — завоняла разомкнутым ртом Василиса.
Но — резкий звонок: Митя — в дверь.
Серафиме осмыслилось:
— Он же их водит за нос!
Знала: высечет вздрог; где нет жизни, удар механический — страхом, томлением или бессмыслицей — нужен.
Профессор зевнул, живот выпятив:
— Просто хотел я сказать, что пойду посмотреть, цел ли томик… И — все-с!
Тут влетел офицер:
— Капитан Пшевжепанский!
Приветствовал издали.
Встав выжидательно, с места не трогаясь, зорко косясь, пожал руку, качая над ней бородой; и рукою на стуло указывал; став простецом и юродствуя, точно Эзоп, раб двадцатого века, вещающий из двадцать пятого им:
— Диофант имел способы для разрешения всех уравнений… Идем…
Поклонился достойным поклоном в носки; с Серафимой отбацал в дыру коридора; холодную ручку поймал в темноте; прикоснулся дыханием к ней:
— Потерпите, малютка: недолго вам маяться!
Но теневая рука замигала на поле обой: теневою лорнеткою; и кривобокая тень, обогнав на стене, улизнула в переднюю.
Это — профессорша. И выжидали, что скажет.
— Я шла, чтоб узнать, антр ну суа ди, — в Серафиму, — когда говорит жена с мужем, чужим делать нечего.
И —
— Серафима мышоночком: в дверь кабинета от них.
— Шла узнать, что и как.
И он пальцами бороду стал разгребать, порываясь удрать, но уставясь в усы; а профессорша стала глазами мочиться в платок;
— Все же — прожили вместе: я вам вышиваю накнижник!
Рукою он вскинулся, будто очки защищая от больно хлеставших кустов; и с простоном схватился за голову:
— Да уже вышила ты — Задопятову!
Взял себя в руки: чихнуть или — фыркнуть?
— Для разнообразия, — руки развел и чихнул между ног, — ты набрюшник бы вышила, — что ли…
Профессорша пальцами шаль затерзала; разглядывала полинялый горошик обой; лепетала сквозь слезы:
— Узорик…
— Линялый…
— Горошиком…
— Ну, — я пошла…
Так совместная жизнь откатилась: горошиком.
Взвеявши фалдой сюртук
Взвеявши фалдами свой косоплечий сюртук, головой изваянной влетел он в открытую дверь, где предметы выяснивались из пятнисто-коричневых сумерек; в синях мерцали за окнами глазки озлобленных домиков.