Том 4. Маски
Шрифт:
— весь вечер, как пес ожадевший, кидалась под дамские перья, разглядывая телеса, а не лица, — она; и теперь затащила к пустому, серебряно-белому столику — не волоса, — бело-желтую дымку, не платьице розовое, — свет-лоносный туман, под которым, как голенькая. —
— еще бледная девочка, — синими глазками засиротев, точно жаворонок, подняла тихий щебет.
А издали —
— бас —
— в тяпки аплодисментов на весь ресторан произнес величаво:
— Григорий Распутин —
И Леоночке — дурно: вино, — вероятно.
Под пырснью
Ржавые, карие, серо-седые дома; шоколадные, бурые, желтые, синие домики: этот — в гирляндах, а тот — в факе-лочках; забор; особняк: полинялые ставни, подъездные выступы, гермы, литые щиты на решетке; труба выдыхает мгновенно растерзанный дым:
— рахх —
— ррассс-пуууу —
— тица!
Синеголовая церковка: изгородь белого камня, лампадка пунцовая.
Цветоубийственно лица пылают — у шапок, манджурок, папах и платков: все — седые!
Вот трое идут —
— в армяке, в зипуне, в полушубке, в откидку, в раскачку, в размах, —
— там, где в белом кружении светы прорезались: три беспокойные тени заширились; спереди — бисерной пеной вскипели ворота, откуда под юрками — в юрк мальчуган; сзади — билось о вывеску снежное облако.
Свертом: —
— и —
— вывесок пестрая лента бамбанит; туск-леет в воротах пятнадцатый номер; и — миломехавка бежит; и — визжат в отдаленьи трамваи в блеск выпыхов у запертых магазинов, где вспыхивают — губы, серьги, перо, лицеист, пробегающий в ревы моторов, оплескиваемых из тускли лазоревым и фиолетовым светом: «Кино»!
Поворот; —
— и —
— зашамкала с Ваньки сутулая шуба над шарком полозьев под семиэтажною глыбой, к которой домишки приклеились, точно старушки на паперти, где снего-виной покрыт тротуар; одинокий, протоптанный только что след слононогого сходит в покатый каток, по которому лиловолицая бабища, ярко желтея платком, с визгами катится: под ноги.
И безголовый проходит мешок на спине под заборами — у взроицы, вывертов и коловертов, которыми четко остреют загривины в чистом, нетоптаном снеге; на дворике влеплена бочка в сугроб; за него человечек испуганно юркает; очерком темносуконных домов мрачновато тусклит надзаборье; там —
— крыльями машут и стаями
пляшут —
— порхать, свиристеть,
стрекотать, — как стрижи, как щуры, как чижи, —
— и перепырскивая под пальметтой, фронтончика розово-карего и нападая на крылья шинельные.
И прогорланило:
— Где… тут?…
Забор осклабляется зубьями; дерево бросилось сучьями перед нахмуром оливково-темных колонн; на серизовом доме сереют серебряно пятна луны; серый дом — зеленеет, а желтый — бледнеет; и кто-то в кофейного цвета мехах, от которых остались лишь
И мерещится, точно отламывает от Москвы за кварталом квартал, растираемый в пырсни, взметенные свистом и блеском в сплошной — перешурш, перегуд, перем-бам!
Точно взапуск пурговичи бесятся!
Домик фисташковых колеров: снежные вазы повисли над окнами; мимо спешит белоперая: красные волосы в инее — белые.
Снежною тенью огромная масса, которая издали виделась белою, — бросилась из-за угла с оглушительным грохотом.
И все — уносится.
Ботик, усы; нос — лилов.
Сереберни струят по стене, по забору; и тихая баба в зеленом платке спину гнет: ветер душит, врываяся в рот; кисея с кисеи под ногами снимается: фосфорный фейерверк нитей серебряных.
Голос несется по воздуху, — незабываемый: веер открылся из кружев над домиком. Нет его. Нет и метели; и месяц упал: синероды открытые: сине-зеленая звездочка —
— красненьким вспыхом, зеленьким вспыхом —
— мигает.
И как мелкогранные серьги, слезящийся выблеск заборов; на стеклах алмазится молния.
Пырень!
Глава седьмая
Сердца волнует
Снег, как цвет миндалей
Серафима Сергевна в ушастенькой шапке и в шубке с коричневым мехом упрятала в муфту лицо — защититься от блесков: и лед — сверкунец; и жестянка — звездянка: и —
— ах!
— «Бриллиантистей всех бриллиантов!»
Двуглазкой ловила блестинки снежинок; профессор в медвежьей, заплатанной шубе, засунувши варежки под рукава и подняв рукава под лицо, шел неровной походкой из инеев.
Мягкими метами бледный фонтан за фонтаном под бледное небо взлетевши, стал инеем; роща березовая появилась из света сапфирового, точно кружево: снилась.
И веялись иней в синие тени.
И — замерли: великолепное блестение серого камня из дряни заборной.
И блески сблисталися.
— Дас-с!
Глаз, как быстрый маяк, из-за века открыл на нее; и понесся из тени: на блески.
— Я сделал открытие!
И — глаз: погас.
— Вы?
И беличье что-то в ней дернулось:
— Где и когда?
Он надулся усами и ей не ответил.
Она закусила свой ротик; и стало ей горько: зачем он таится:
— Я — не понимаю!
Ее посерело лицо: от усилий понять.
— Я уже!
— Что?
— Сказал-с!
И — расставила ноги; и — рот растянулся:
— Про что?
— Про открытие.
Сосредоточенно выслушала:
— Вы сказали тогда Синепапичу, что никакого открытия нет, а теперь говорите, что есть: как же так?