Том 4. Маски

Белый Андрей

Плаксивый период прошел.

* * *

С того времени в памяти рылся: расспрашивал:

— Ну, а Цецерко-Пукиерко, чорт побери, — что и как? Василиса Сергевна:

— Ах, — не говори, скрылся Киерко твой; след простыл; писал — в «Искре».

— Все умерли, — что ли?

И глаз — вспыхнул искрою; не избежать горькой доли; и глаз — погас! Каждый из нас, вспыхнув искрой, знать, гасит свой след — в бездне лет

— Да!

Без дна — времена!

И

по памяти он заметался кругами: когда улепетывали: как испуганный заяц; и он припустился в бежавшее время, — испуганный заяц!

* * *

И вновь косохлест, подымающий бреды, где — Грибиков (дрянь снится нам) из-за форточки сызнова фукнул; и — сызнова (рухнули прахом года, как в дыру). —

«Дррр!..»

— Война мировая, профессор Коробкин!

* * *

«Драмбом» —

— точно рапортом дробь выдробатывал, вздрагивая, барабан; дрдррр —

— тарртаррадар! —

— дрр-дро!

— Право! Раз! — вскрикивал прапор в туман: за забором отряд пехотинцев прошел: «Дрроо!»

Карета, квадрат

Удар, драма: дар: —

— даррр —

— ман… дрррооо!

Головою отпрянув и носом влетев в потолок, он вскочил, точно бой барабанов, свою разрезалку, как меч, вознеся

И залаял, кидаясь, — залаял усами: во тьму:

— Патентованный вы негодяй-с… Я-с — ученый; и — да-с: патентованный!

Ус белой граблей топырился: форточка в ухе открылась; я голос, плаксиво визжащий, как ножик точимый, мозги и составы оттуда разрезывал —

— Что же, — давайте, давайте тягаться; попробуем, как патентованный ножик задействует над патентованным мясом!

— А, а!

Вынималось дыхание; тряпкой заклепывали разорвавшийся рот; он, всплеснув голубою полой, на которой оранжевые, сизо-синие, желтые пятна в глаза Серафиме взлетели, зажав свои уши, спасался; под столик — на корточки сесть.

Серафима — под столик: на корточки сесть, успокаивать, одеколоном за ухом тереть, чтобы —

форточка в ухе: закрылась.

* * *

— Дрроо!

— Дроби пролеток, профессор: чего вы волнуетесь?

— Дроби?

К окну выходил уверять: эти дроби открыл математик Бернулли:

— Вот что-с: теорема Коши, — та, которая связывает теорему Фермата с рядами дробей в разложении сумм степеней…

И в светящийся блеск, пролитой из окна, засветяся своей сединою, он тыкался пальцем в пылиночки, тщася их вычислить:

— Дробь: единица, — гм, — в степени «эм», плюс, два в степени «эм», плюс

ряд точек, плюс «эн», степень «эм», по, — гм-гм, — степеням: «эн» — пылинку на пальце разглядывал; к пальцу приставился носом:

— Бернулли ввел дроби такие; поэтому их называют

Бернуллиевыми; в них память прочислена; а то — дыра вместо памяти.

Глазом своим из опухшего века глядел вопросительно: память в квадрат возвести? Открыть скобки?

— Сто чортов и двадцать пять ведьм! — залягался он носом.

Удар за ударом: —

— оглоблей —

— по памяти!

Черный квадрат, а не память: на глазе сидит.

* * *

Он выносит за скобки его…

— Не срывайте повязки!

И — перекувырки: незыблемый остров, звезда его, «Каппа», которую знал, как пять пальцев, где жил, — унырнула, как кит под ногами; квадрат, став каретою черною — ринулся; он — за квадратом: довычислить!

— Тряпку и мел.

И сквозь солнечный луч, расплескавши халат, как павлиний, играющий красками хвост, — в двери он; а — за ним: Серафима, Матвей Несотвеев и Тер-Препопанц, — все, — повыскакав, ринулись в планиметрические коридоры: со шлемом и гавком!

За всеми за ними, глаз выкатив, ринулся пузом Пэпэш-Довлиаш.

Привели, уложили:

— Пузырь!

Кризис кончился.

Поступь поступочная

Отрывали ее: в этот номер, в тот номер, их — шесть!

И из номера в номер, как тихий теленок, он, туфлею шлепая в пол —

— за ней шел!

И носище просовывал в стаю халатов — узнать: Пертопаткин, Кондратий Петрович, войну отрицавший, за это сидевший, — какой поднимает вопрос?

Поднимался вопрос:

— Человек, что такое?

Пух, пыли, — взлетают с земли; град — слетает из неба; и он — слетал: наголову:

— Человек… есть… число… — искал слов.

— Не гармония ли? — сомневался Кондратий Петрович.

— А я-с утверждаю: число, — искал слов, — «звуковых».

И просил Серафиму Сергевну: подсказывать.

— Ритм? — сомневался Кондратий Петрович.

Зрачок, как орленок, плескался, как крыльями, — веками:

— Он — отношенье числа колебаний. — Просил Серафиму Сергевну: подсказывать:

— Скажем, — к рукам?… Или, — скажем, — к стопе?

— Что ли, — к поступи, — слова искал.

И зрачок ушел в веко, как желтый орленок: в гнездо. И Кондратий Петрович, всплеснувши руками:

— К поступку?… Как сказано-то?

Николай Галзаков, заболевший солдат, приседал от восторга: орлом:

— И выходит-то — вот что: ногами мы слушаем!