Том 4. Маски
Шрифт:
Вот «Бар-Пэар»: с неграми!
Тризна отчизне; брызнь света, брызнь струй: брызни жизни! Здесь — все: Зоя Ивис, Азалия Пах, офицеры, корнеты, корсеты, кадеты из организаций Земгора: золотоочковые, лысые, брысые; дамы: не талии — змеи; лакеи и столики; пестрый орнамент просторной веранды; румыны кроваво-усатые, красноатласные: рындын-дын, рын-дын-дын —
— трр-ы-ын —
— дын!
Вот, волоча свои дряби, с губой грибоватой, с тремя подбородками, точно с жабо, с желдачком на носу, — мимо столиков — гологоловый старик; и за ним губоцветная дама; дессу — цвет шампанского, с искрой; с опаловым цветом
Сели.
К ним — адвокат Пероковский: пороки описывал так, что перо переламывалось; старичок, облизнувшись, ответствовал животоврясом, не смехом; а дама — сплошным придыханьем грудным.
Это — чех, миллионер, Бездибйль: нагорстал состоянье; теперь горстал доброе имя и честь.
Желтожирую стерлядь им подали.
В ниши, как белые мыши, под темно-лиловые с искрой малиновой выпыхи — белые пальцы, крахмалы и нижние части лиц, выбежав, прячутся — в тень; сели в ниши, чтоб было им тише выглядывать на страстнокрасных румын; блеснь и треснь барабана; а пальцы, дрожа, выдробаты вают.
Дробь ударов: дырр-дырр; да: Друа-Домардэн, друа де л'ом был не в духе: желудок расстроился вдрызг!
Взвизги —
— ввзз —
— ввзз —
— ввзз —
— скрипок: с эстрады! Один эпизод (о, их много!); но все ж не хотелось бы, — нет!
Тоня — и «бом» —
— стон томболы с тамбуром; — и —
— брры-ббра —
— гитара рыдала!
Его против воли в авто привезли: Тигроватко и мадемуазель де-Лебрейль в этот очаровательный «Бар-Пэар»: с неграми; он же являл, сидя в нише, фигуру как бы безголовую (может, из кости слоновой пробор головной?). Нервы — сталь; механизм их исправлен; и позой владел в совершенстве; вокруг, на него озираясь, шептались: Друа-Домардэн уличен; грянет громкий скандал на весь мир; и портрет Домардэна появится во всех журнальчиках; Франции, Англии, даже Бразилии, даже Зеландии; в чем уличен, — неизвестно; и ели глазами его, удивляясь, как пальцем щепит волосинку и как достает носовой свой платок; задержь вымученно вспоминаемой роли, продуманной до мелочей; убеждалися, слухи — отчаянный вздор; человек, уличенный в преступном деяньи, упрятываем в мешок каменный, а Домардэн — на свободе; и — главное: это спокойствие.
Весь — черч и вычерч; лишь бронзовый цвет бороды нарушал комбинацию блан-э-нуар; стекла, фрак, носки, клак, — только черное; щеки, крахмалы, пробор парика — белый мрамор.
Эстрада: —
— ряд тем: один, два, — номера; три, четыре, пять, шесть; новый трюк: —
— номер семь: — Темь!
Отсвета мертвельного сизостылая синь: в ней явился мел белый, — не личико, маленькое, с кулачок, слабо дряблень-кий; плоские поля шляпы вошли пером огненным с огненным и перекошенным в пении ротиком в отсветы бледного и сизо-синего света: — мелодекламация!
В окна Ударится камень… И врубится В двери — топор Из окон разинется — Пламень От шелковых кресел и Штор; Фарфор; Изукрашенный— Браво, — рукоплесканья; все взвизгнуло, взбрызнуло перлами и перламутровым светом; в свет встал с мадемуазель де-Лебрейль Домардэн, направляйся к выходу.
«Бар-Пэар»: с неграми!
Тризна отчизне: брызнь света и жизни: здесь Питер Парфеныч Тарпарский свои интонировал фикции; Чёчернев спрашивал о Хапаранде-Торнео; орнамент просторной веранды фонариками освещался.
Не «Бар-Пэар»: с неграми — остров Борнео!
Пил джин пан Зеленский — шимпанзе — с гаванной в зубах; и с ним сам дядя Сам, —
— черный фрак, —
— груди крак —
— оперстненный,
блум-пуддинг ел; хрипло кряхтел «Янки — Дудлями»:
— Деньги и деньги!
Пэпэш-Довлиаш, Николай Николаич, кадет, психиатр, проповедовал строго кадетские лозунги двум туберозам хохочущим:
— Мадемуазель?… Плэ т'иль? Вы б — на войну: гулэ ву? С почитательницею Ромэна Роллана, с мадам Тигроватко, в боа и в перчатках, ее ухватив за бока, англичанин, — сер Ранжер, —
— с оранжевой бакой, —
— в оранжевом смокинге — орангутангом —
— отплясывал
танго!
Глава третья
«Король Лир»
Брат, Иван
В сырости снизились в дым кисти ивовых листьев, как счесанные, чтоб опять на подмахах взлетать и кидаться в тумане и в мареве взмытого дыма, вздыхающим хаосом мимо гонимого; меленький сеянец сереньким крапом косит — над Москвою, над пригородом, над листвою садов придорожных.
Над скосом откоса с колесами чмокает, лякая, млявая слякость; обрызнутое, — дико взвизгнуло поле: «На фронт, в горизонт!» Мимо Минска и Пинска несется рой мороков.
Горло орудия?
Нет!
Мертвецов миллионоголовое горло орет, а не жерло орудий, которыми рвутся: дома, города, люди, брюхи и груди; в остатке сознанья осталось сознанье: сознания нет!
И под черепом царь в голове свержен с трона.
С запекшейся кровью, с заклепанным грязью, разорванным ртом — голова, сохранившая все еще очерки носа и губ; тыква — нос; кулак — губы; она это ахнула с поля, в котором сгнила; и за нею — десяток голов, вопия, восстает; за ним — тысячи их, вопиющих, встающих.
Две армии друг перед другом сидят…
Третья —
— многоголово роится!..
Где двое, — она уже: гул возникающий, перерастающий дуло орудий, — в такой, от которого точно поблеклый венок облетит колесо Зодиака.
А за головой поднимается — тело, везомое дико в Москву, чтобы вздрагивали, увидав это тело (нос — тыква; губа — кулаком) с окном выжженным пламенем лопнувшей бомбы, с кишкой перепоротой, — взятое из ядовитого желтого облака.
Пятятся, как от допроса сурового:
— На основаньи ж какого закона возникла такая вертучка миров, где умнейшим и добрейшим огнем выжигают глаза, чугуном животы порют, желтыми хлорами горло закупоривают?