Том 4. Маски

Белый Андрей

— От нас, а у нас — никого, я же, — только что из дому!

Холмсом: за ними; —

— кто-то — за ним —

— разглядеть эту дамочку!

Стриженая; волосы цвета темных каштанов; как в масочке; губы на полулице ее слишком знакомо припухли; безглазо разъехались.

— Как-с?

С этой «каксой» — назад, меж собою и нею, поставив заборик, — шагах в сорока: и — шагах в сорока от него, точно так же, назад, между ними поставив заборик — очки: без лица; носом в шарф, задвигаясь полями — без «каксы», но —

— с «таксою».

Безымень

—

Как-с? — относилось к открытию в дамочке Элеоноры Леоновны.

Степку-Растрепку ломала она из себя; а, скажите пожалуйста, — в эдаком блеске!

Следя за супругами, он не сказал бы, что спрятан в репьях офицер, что он ходит торчать под забором, что так вылетают к нему: удаляться куда-то; и — при-пере-приоттопатывать: —

— при-пере

— при-пере —

— прр

— фрр —!

И — вывинтили в Гартагалов; пошли писать; задроботал офицер, точно шелком мазурочным; и с топоточками, выпятив грудь, пируэтцем бойчил Никанор; и бахромышем, точно репейником, перецеплялся он.

Смутные смыслы рвались в подсознанье танцующей ассоциацией над здравой правдой, чтоб жуткими пульсами тукать — так точно, как бледная светлость редевших дерев самосветом выхватывалась и растрепывалась, чтобы дождики листьев танцующих все покрывали, и всюду сквозь ноги прохожих летели взвеваемой желтою массою.

Рывом в скорозлые слякоти, в скоропись листьев помчались все трое под домиком дикого камня; церковная, белоголовая башенка: улица первая.

Вот галопада!

Ездишка; бежит безалтынный голыш; битюга бьют в ноздрю; и — селедочный запах!

«Они» — впереди: в перетблк; офицер перед дамою локтя не выпятил; не офицер с ферлакурами; дама — не цель; оба — средства.

Сверт: —

— вляпан в пихач, берендейкой, локтями, пихаемой; все — скоробранцы: они — стародранцы; и краповый ситец, и пестрый миткаль [10] , и — столб башни; взболтнулось шагами, подгрохотом, шарками, ржаньем коней и трамваями; автомобиль, точно бык, бзырил издали.

10

Миткаль— самая простая и дешевая хлопчатобумажная ткань, ненабивной ситец.

Как останавливались друг пред другом с поджатием и распрямлением рук, как неслись в перетолки потом: не интрига хорошенькой дамы, не флирт офицера, а дело, связавшее их: против воли!

Отстал, снял очки, став таким слепооким, усталым; и тут, их утративши, —

— эк, слепедряй, —

— взаверть,

— в цыпочки —

— боком, —

проюркивал: легкими скоками.

Улица третья!

Свернули в кафе под огромною вывеской: «У Сивелисия»; ожесточаясь очками, он — к стеклам; свет — пущен: вот старец безвласый — за столик: пальто — цвет сигар; вот к ближайшему столику Элеонору Леоновну рывом ведет офицер; и навстречу им рывом встает сухощавая барышня в великолепиях; с плеч — соболя, в кошках, с хвостиками; а стеклярусы бьют — водопадами; волосы — белые, стрижка — короткая; вздернутый носик; по-видимому, — иностранка.

И — Элеонору Леоновну ручкой усаживает.

Офицер

с эксельбантами, слева не сев, а сломавшись, на столик руками упал, чтобы слушать, как барышня эта чеканит головкой и сжатыми бровками (крепко, должно быть).

Вдруг Элеонора Леоновна —

— с перекосившимся диким испугом, с оскаленным ротиком — вскакивает!

Тут он носом — в блистающий лаком «такси»; столб бензинового дыма, как тяпнет скрежещущим шипом; подпрыгивает и выписывает легкий росчерк ногой — перепуганный брат, Никанор.

А? Машина?

Для барышни?

Новая, чищеная; и шофер парикмахерской куклой сидит, обвисая рысиной; из сизо-багрового облака лепится хмурь; сухо сумеречит; синей видится сивая лошадь с угла.

Куда деться?

И шарки, и бряки; топочут в притоны: там песнями сипнуть; безгласные бряки; и мир — безвременствует; все — сели в пропасть!

Беспроким галопом несется обратно: —

— беспроко бежит за ним —

— бёзымень!

Судьба толстопятая

Под изгородливым местом дворная собака, вцепившись зубами, ему лепестила пальто; едва вырвался в Козиев он.

Вышел Тителев, став узкоглазым и бросивши в воздух ладонь.

Никанор же Иванович, ожесточаясь очками, — к ладони ладонью, — с отвертом, с поджимом, с прохватом молчания, без «тарары», возникавшей меж ними, — с посапом: в усы!

Друг от друга они — наутек; этот — на чердачок; этот, с кепкой в руке, — в буерак, в теменец, в темно-бурую ночь.

Как медведь, она — лапит.

* * *

Везде людогрыз!

Отношенья людские — измарчивы; и — как зыбучий песок; то насыплется куча, то — вытечет: сквозь решето!

Отбивал чердачок каблуком; жить приходится — с татями! [11] Что ж, — коли надо: для брата, Ивана; Иван, брат — беспомощен.

И в толстолобые стены раскашлялся он: до привзвизга; стой, брат, Никанор, под судьбой толстопятой, свой пост защищая и тая от потов ночных! Видно, — туберкулез вскрыт кавернами [12] ; сердце застукало: ту-туту.

11

Тать(стар.) — вор, грабитель.

12

Каверна— полость, пустота, образующаяся в органических тканях вследствие отмирания их.

Топала —

— туком —

— судьба толстопятая!

Элеонора Леоновна! Вы ли?

Леоночка! Ты ли?

Перо шляпы — набок: растрепанная; весь изыск, как на палке повис; не нарядная дамочка, — выряженный шут гороховый, с личиком, точно с клеймом, раскривленным следами позора и злобы, и пересинелым, с губами, размазанными красной краской, глотавшей слезинки.

— Ты, Тирочка?

Тителев из табаковки набитой щепоть табаку урывнул, свирепейше вдавнул ее в трубочку; трубочку — в рот; и — в разрывы табачного дыма: