Том 4. Маски

Белый Андрей

Армия — отвоевала.

«Земгор» — воевал, двинув армию мальчиков, чистеньких, блещущих, — в прифронтовой полосе, куда ездили дамы под видом раздачи набрюшников: воинам нашим.

И невразумительно, пусто, в белясые лыси просторов означился путь наших маршевых рот: до окопов, где вшиво не знали, что делать. По знаку ж руки от Мясницкой и мимо Арбата фырчала машина, несущая Усова, Павла Сергеича к… Константинополю: сам генерал Булдуков не поехал туда, потому что от фронта был явный попят: на Москву; и — попят на гуляй веселые Митеньки-свет-Рубинштейна.

Сгибалась

под бременем всех поражений Москва; загрубела она шаркатней тротуаров, но лезла с Мясницкой в правительство: ликом великого Львова; и — криком афиш:

«Шестиевский. Публичная лекция. „Шесть дней на фронте!“ — участвуют в прениях: Каперснев, Нил Воркопчи, Серборезова, Мелдомедон…»

«Примадура!» —

— «Из Эстремадуры!» —

— «Труа па!» [22]

Тарантелла из-под кастаньет.

«Вундеркинд! Сима Гузик! Рояль фирмы „Доперк…“»

22

труа па (фр.)— три шага.

Лет десять в те числа концерт объявлял.

Крик афиш, семицветие света!

Москва семихолмие!

— Фрол Детородство: «Плуги, сохи, мотыки, железные ведра!» — на синем на всем.

И — «Какухо: Бюро похоронных процессий» — серебряным: в черном.

«Синебов: Телятина» — с изображеньем быка. — «Нафталинник: Кондитер» и «Слишкэс: Настройщик» — и — «Гомеопат: Клеопат» — и — «Оптическое заведение Шмуля Леровича».

Вывески!

Группа французских туристов приехала нас изучать; молодежь: Николя Колэно, Пьер Бэдро, Поль Петроль, Онорэ Провансаль, Антуан де-Дантин, Жан Эдмон Санжюпон и Диди Лафуршэт; Катаками Нобуру, японский профессор, — сидел: изучал символизм; Суроварди, мечтательный индус, гандист, приезжал, чтоб помочь Станиславскому.

Лорд —

— Ровоам Абрагам —

— собирался пожаловать к нам!

Цупурухнул

С конюшнею каменной, с дворницкой, с погребом, — не прилипающий к семиэтажному дому, но скромным достоинством двух этажей приседающий там, за литою решеткою, перевисающий кариатидами, темно-оливковый, с вязью пальметт — особняк: в переулке, в Леонтьевском!

Два исполина подперли локтями два выступа с ясно-зеркальными стеклами; глаз голубой из-за кружева меланхолически смотрит оттуда на марево мимоидущего мира блистает литая, стальная доска: —

— Ташесю!

Там асфальтовый дворик, где конь запотевший и бледно-железистый, — с медным отливом, с дерглявой губой и с ноздрею, раздутой на хлеб, — удила опененные нервно разжевывает, ланьим оком косяся на улицу, на подъезжающий быстро карет чернолаковый рой.

Котелок иль цилиндр из квадратного дверца выскакивал и выволакивал веющих перьями дам: прямо в двери подъезда; глазели мальцы, Петрунки и Кокошки, дивясь: на пальто Петрункевича, на котелочек Кокошкина.

* * *

Над вестибюлем профессор Цецесов, пыхтя, волочится под бюстом; Пэпэш-Довлиаш, — психиатр и профессор, —

проходит — в простертые бархаты барсовых шкур.

Тертий Чечернев, —

— соединение умственных смесей в процентах —

— из Розанова [23] — двадцать восемь, из Ницше — пятнадцать; и — десять из Шеллинга [24] (прочие тридцать — из «Утра России»); вполне европейский масштаб —

23

РозановВасилий Васильевич (1856–1914) — русский писатель, публицист, религиозный мыслитель.

24

ШеллингФридрих Вильгельм (1775–1854) — немецкий философ-идеалист, автор философской системы «объективного» идеализма.

поднялся.

Худорусев: он славянофильский журнал издает; и — другой, музыкальный, сливая Самарина и Хомякова со Скрябиным и Дебюсси — истерическая патриотка, но — артистическая библиотека; щелкает с фронта: при клюкве и при позументах серебряных.

Доктор Кишечников: —

— водолечением лечит, а лечится сам — настроеньем; собачник, охотник; теперь — гидропат: скоро, волей судьбы —

— генерал-губернатор Москвы!

Он — прошел!

Академик ста лет, знаменитость космическая, Цупурухнул, — несет глухоту, багаж знания.

Гул:

— Цупурухнул идет!

И все вздрагивают, что не рухнул под тяжестью переворота в науке, которой и не было до Цупурухнула: сам ее выдумал; перевороты устраивал.

Каменный, старый титан, развивавший какое-то там Прометеево пламя, застывшее мраморной палкою (после сверженья титанов); изваянность этой фигуры в породу гранита давила; и вздрагивали:

— Как?

— Он жив?

Не выгамкивал даже: вид делал, что — выгамкает; и от возможности этой испытывали сотрясенье составов.

* * *

Хозяин-то где, — Ташесю?

На Мясницкой?

С Мясницкой!

Как раз появился в дверях; с ним — высокий блондин, им вводимый: «Князь», —

— или —

— Мясницкая!

Весь полновесие он; и весь — задержь; глаза голубые и выпуклые; бледно-желтые, добела, волосы; четкий пробор; желтоватый овал бороды; под глазами — бессонница (это — труды); взгляд прямой, но полончивый, весь в серо-светлом; сиреневый галстух, завязанный точно и прочно.

Его привозили; к нему подводили; о нем говорили; и он грворил; он давал указания, распоряжения, ставил задания, ширясь с Мясницкой, которая осью событий уже становилась в усилиях свергнуть царя, при поддержке — московского общества, деятелей контрразведки, генералитета.

Подслушали дамы, как бархатным тенором он:

— Николай Николаевич…

— С Павлом…

— Да, да… — Николаевичем!..

Шел он —

— там —

— в веер дам!