Том 38. Огонек
Шрифт:
Но вот в стенку слышится троекратный стук. Это Маргарита Викторовна напоминает нам о том, что ночь дана миру не для разговоров.
— Если вы не замолчите, сейчас я приду тушить свечку, — слышим мы через минуту ее недовольный голос за дверьми.
Тороплюсь записать и это. Потом оборачиваюсь к Ярви:
— Послушайте, очаровательная, а в вашем замке подземелье есть?
— Да! Как же! Там запасы моркови, репы и картофеля. Главным образом картофеля и сушеной черники, — отвечает она с тем же блаженным сиянием в лице.
Вот тебе раз, хороша поэзия тоже! Спокойной ночи, мои милые! И ты, заветная тетрадка, спокойной ночи!
Февраль 190…
Наша
Маленькое разочарование. Уезжая сюда, и мы мечтали о сокращении часов ежедневных уроков, а тут напротив.
— В праздники отдохнете, — утешает нас со своей добродушной улыбкой инспектор, — а теперь старайтесь, старайтесь, барышни! К экзаменам надо пройти все.
— А когда мы вернемся домой? — осведомляется Живчик.
— И вам не стыдно, m-lle Сушкова, думать о душном, шумном городе, когда здесь такая красота!
Действительно, красота! При дневном свете Ярви очаровательно. Белые горы, зеленые хвойные леса, озера, окованные синею ледяной корою, а там, дальше, море. Как здесь, должно быть, хорошо летом, весной, когда вскроется оно…
Ирма встает в пять часов утра и ходит доить коров вместе с работницами. А в девять как ни в чем не бывало сидит за уроком.
Сегодня написала письмо Золотой. А в то время, пока наши гуляли, поймала беловолосого Кука — сына здешней скотницы — и написала с него крошечный эскиз. Думаю написать с него картину — "Кука и его салазки". Хочется зарисовать еще Ирму среди коров в хлеве, с подойником. Но увы! — для этого надо встать в пять часов, а подобный подвиг Огоньку не под силу.
У меня табличка с черточками. Это символическая табличка. Я вычеркиваю на ней дни, оставшиеся мне до разлуки с Золотой. Еще три недели и два дня. На первой неделе поста она приезжает… Боюсь, как бы мне не спятить от восторга. Живчик по этому поводу утешает меня.
— Успокойтесь Ирина, — говорит она лукаво, — с ума сходят только те люди, у которых имеется кое-что тут! Чтобы было, с чего сойти, понимаете? — и стучит пальцем по собственному лбу.
— Что? Стало быть, я дурочка, что ли?
— О!
Тут она кидается мне на шею и орет на весь замок.
— Ни-ни! Вы самый чудный! Вы самый прелестный и самый умный в логике Огонек!
— Ну где тут логика, прошу покорно!
Принцесса здесь производит фурор. То есть не она сама, а золотые волосы Принцессы. Когда мы чинно выходим парами на прогулку, как бывало и в Петербурге, все встречные, предварительно поклонившись нам (удивительно любезный и радушный народ эти финны!), смотрят широко раскрытыми глазами на Марину и начинают оживленно беседовать между собой.
— Они принимают вас за нашу, — предупредительно поясняет Ирма, — и восторгаются вами.
Что они восторгаются Мариночкой, это понятно. Она очаровательнейшая девушка в мире, но что Марина похожа на финку, это уж, ах оставьте…
Их женщины некрасивы, со светлыми, почти белыми, волосами и бесцветными
От Золотой переслано мне письмо из Петербурга, поэтому замок дрожал от моих диких прыжков к полному удовольствию и при ближайшем участии малюток… Живчик как бешеная хохотала над нами, исполняющими танец диких апахов вокруг костров.
За это от Марьи Александровны выговор за обедом, а бабушка Ирмы смотрит на меня, как на вырвавшуюся из лечебницы психиатрическую больную. Даю себе слово впредь сдерживать себя.
Февраль 190…
Сегодня праздник.
С утра нас ожидал сюрприз. Работник Адам, пожилой светлоглазый финн, с которым Ирма обязательно за руку здоровается каждое утро (мне это безумно нравится в нашей толстухе), принес несколько пар лыж, легких, как перышки.
Принцесса, Живчик, Ирма и я привязали их на ноги к теплым сапогам и отправились в путь. Что за роскошь скользить так по сверкающим в лучах февральского солнца сугробам! Точно птица! Ирма, несмотря на свою кажущуюся неуклюжесть, так ловко бегает, как заправский спортсмен. Она — наш профессор. Показывает нам, как надо держаться, как сохранять равновесие, спускаясь с горы. Дух захватывает, когда с головокружительной быстротою скользишь по откосу. Ирма не нахвалится на меня.
— Вы управляете лыжами как прирожденная спортсменка, — говорит она, похлопывая меня своей полной рукой, одетой в теплую рукавицу, по плечу.
Живчик тоже не отстает от меня. Только вот с Мариной не ладится что-то. Она несколько раз уже "закопала репу" и едва не разбила до крови нос.
Мы исходили все окрестности и вернулись в замок с красными, как кумач, лицами и волчьим аппетитом. Сестрички и Слепуша забросали нас вопросами по поводу нашей прогулки. Малютки же казались обиженными. У Адочки даже на глазах были слезы, а Казя, надув прелестные свои губенки, протянула:
— Когда я вырасту большою и буду матерью семейства, я никогда не стану запрещать моим детям полезные удовольствия вроде бега на коньках и на лыжах.
— Ах ты мышонок!
Я торжественно поклялась девчурке, что в следующий же праздник поведу ее на море, расчищу кусок льда от снега и буду с нею кататься на коньках до самого вечера.
— Ну, не советую, — вмешался в разговор Василий Дементьевич, — лед в марте уже ненадежен. На месте Марьи Александровны я не пустил бы вас.
— О нет, я была там нынче утром, и море еще держится крепко! — успокоила его Ирма, — и старый Адам то же говорит.
О, старый Адам! Это настоящей авторитет в глазах молоденькой Ярви!
Решено. В ближайшее воскресенье веду моих малюток на лед. Надо выбрать самые маленькие коньки из запасов Ирмы. Кажется, у нее их бесчисленное множество, так как эта молодая особа занимается спортом чуть ли не с четырех лет.
Март 190…
Весна. Радость. Расцвет природы. Хотя снег еще покрывает горы, но с юга уже дохнуло теплом.
Через неделю приезжает в Петербург Золотая. О! Моя радость так велика, что я боюсь не вынести ее. Я не видала ее только полгода, а мне кажется, что после нашего прощального поцелуя прошла целая вечность. Целая вечность. Но сюда, в Финляндию, она не попадет раньше, нежели не пройдет ее дебют на образцовой сцене.