Том 38. Огонек
Шрифт:
Февраль 1904… Замок Ярви. Финляндия.
О сколько событий, самых неожиданных, самых необычайных!.. Право, точно арабская сказка из "Тысячи и одной ночи". Действительно, презабавной проказницей бывает иногда судьба! Жили себе смирно и тихо девочки гимназистки, учились, сидели в классе, готовили уроки, «экстерки» расходились в одну сторону, мы, интернатки, — в другую, в определенное время, и вдруг! Налетел шквал, закружил ураган, разразилась гроза, разыгралась буря, и мы очутились (я говорю о нас, интернатках) в глуши Финляндии, в замке (хотя на замок-то
Дело в том, что в гимназии появилась непрошенная, зловредная гостья — скарлатина. Линская оказалась ее первой жертвой и — увы! — не единственной. За нею заболела Вершинская, Руловина, Ремизова, Калачева, Сосновская и еще многие гимназистки из других классов. Настоящая паника охватила начальство. Надо было во что бы то ни стало прекратить источник заразы, распустить учениц по домам, а нас, живущих при гимназии, изолировать, увезти куда-нибудь подальше из города, где свирепствовала ужасная болезнь. В Петербург приехал по делу отец Ирмы и, узнав об отчаянном положении по отношению возможности заразы его дочери и ее подруг, тут же предложил Марье Александровне свой уединенный замок в его поместье под ее интернат до тех пор, пока не утихнет эпидемия скарлатины. Ах, как это было кстати! Мы буквально ошалели от восторга и чуть не задушили от радости румяную Финку, изъявляя ей нашу благодарность.
Одно меня смущает немного. Это то, что Золотая, приехав в Петербург усталая и измученная с дороги, должна будет предпринять новое, хотя и не особенно продолжительное путешествие для свидания со своим глупым Огоньком.
Мы собирались с какою-то безумною поспешностью. Ехали с нами, семью интернатками: сама Марья Александровна Рамова, Маргарита Викторовна и инспектор. Предполагалось продолжать по мере сил и возможности занятия, причем Федор Федорович Глинский (фамилия инспектора) и m-lle Боргина должны были заменить нам на время всех других учителей.
Приехали в Ярви вчера ночью.
На станции нас ждали два старомодных рыдвана, в которых предки Ирмы ездили, должно быть, в кирку по воскресным дням. Потом маленькие изящные санки для "молодой барышни" то есть для Ирмы, как заявил правивший гнедой пони работник-финн. И рыдванами тоже правили работники в серых кафтанах с трубками в углах рта. Наша Финка совсем преобразилась с той минуты, кок ее нога ступила на родную землю. Куда давались ее обычная апатия, спокойствие и неловкость?! Со всеми рабочими здоровалась за руку, похлопывала их по плечу, как самый заправский мальчуган, и лопотала что-то неустанно на своем оригинальном наречии. Она была так любезна, что предложила мне место в своих саночках, которыми управляла сама. Пони рысью взяла с места, и мы понеслись.
Несмотря на ночь, я увидела прекрасные картины. Белые горы, покрытые снегом, темные мохнатые призраки хвойных деревьев. Обрывы на каждом шагу и сверкающие синими льдами закованные озера в лунном свете. Это было так величественно красиво, что я не выдержала и завизжала во все горло:
— Но ведь это волшебная страна, Ирма, глупышка вы этакая, чувствуете ли вы это?!
Она, ничуть не обиженная моим высказыванием, повернула ко мне голову и, переложив вожжи из одной руки в другую, проговорила:
— О, моя родина — это… это… Ничто в мире не сравнится с ней!
И лицо у нее было в эту минуту гордое, как у королевы!
Так вот он каков! Я привыкла судить о замках исключительно по средневековым романам.
Готические окна, зубчатые башни, подземелья, подъемный мост. Ничего подобного не встретишь в Ярви. Просто-напросто огромный деревянный дом, плотно и грубо сколоченный из тесовых бревен. Двухэтажный, с бельведером, с которого, по уверению Ирмы, великолепно можно летом наблюдать грозу на море, а море видно все, как на ладони. Весь замок окружен забором, высоким и крепким на диво. Во дворе пристройки: ледники, кухня, рабочая изба, амбары.
Сад расположен на южной стороне. Он весь точно висит на скате стремнины. Усадьба всяна горе. Под горою озеро, с берегом, поросшим соснами, а там, далеко впереди, беспокойное, говорливое в летние, весенние и осенние месяцы, а теперь — увы! — закованное, как узник в свои ледяные оковы, море.
В замке нас ждала госпожа Ярви, бабушка Ирмы, важная молчаливая старуха с вязаньем в руках. Старая служанка повела нас в предназначенные для интерната комнаты. Меня поместили с Ирмой, Принцессой и Живчиком в одну, малюток и сестричек Кобзевых в другую. Раю, как еще не окрепшую после операции, Марья Александровна взяла к себе. Великолепное распределение!
Ура! Ужинали все вместе в большой, с низким потолком, столовой. Хозяйка извинилась и ушла к себе. Она привыкла рано ложиться. Ирма долго оставалась в комнате бабушки. Она вернулась как раз в ту минуту, когда я вела целую войну с Маргаритой Викторовной, требуя от нее мой дневник, походную чернильницу и ручку.
— Но вы хотите уморить меня, Ирина, я не могу сейчас же броситься разбирать багаж!
— Но, m-lle, я тоже не могу уснуть, не записав моих впечатлений!
— Послушайте, однако…
— Если я не получу моей тетрадки, я испишу все стены, печи и полы!
— Боже мой, это не девушка, а фейерверк! Вы совсем от рук отбились с тех пор, как скарлатина перевернула всю нашу жизнь.
И все-таки она дала просимое. И дневник, и перо, и чернильницу. Все! Бедная Маргарита! Несмотря на ее строгий неприступный вид, душа у нее мягкая, чуткая… и терпеливая на славу.
Вот вам и сметанные воротнички, так испугавшее меня в первую встречу.
Ах, как здесь чисто! Пол блестит (хотя он и некрашеный), стены блестят, потолки блестят. На всех столиках белые вязаные скатерти, на диванах и креслах такие же салфеточки.
— Это все бабушкина работа, — не без гордости сообщила нам Ирма.
— Папа все больше живет в Петербурге, у него там дела, оттого он и меня отдал туда, а не в наше финляндское училище, а бабушка одна-одинешенька здесь, в замке. Одно только развлечение у нее — вязание. Хорошее развлечение тоже! Упаси Господи посадить на это «развлечение» чернильное пятно! Берегись, милейшее перышко! Воображаю, что бы тогда было с Ирмой!
Записала все, что успела. Аминь. Ложусь спать. Принцесса с Живчиком тихо выспрашивают Ирму о замковой жизни, о здешних обитателях, обо всем. У молодой Ярви счастливое, блаженное лицо, и право же, она даже как будто похорошела.