Том 38. Огонек
Шрифт:
По-русски она говорит так, как молочницы-чухонки, что носят по утрам творог, сливки, молоко и масло. Одна такая приходит и к нам в интернат, и Ирма выбегает к ней рано утром в ночном капоте, вопреки запрещению Маргариты Викторовны (я не могу ее теперь уже называть иначе. Золотая, когда будет читать мой дневник, найдет причину). О, как они лопочут! Вот уж концерт! Мое почтение! Только и слышно в продолжение целого получаса: нитки, питки, витки, ритки, ситки и тому подобные штучки. Когда, вдоволь наболтавшись со своей торговкой, Ирма возвращается в спальню, лицо у нее как у именинницы, а обычно
В день, когда нас распускали, Усачка повисла у меня на шее и едва не задушила меня.
— Вы будете помнить меня эти две недели, Огонек? — спрашивала она таким таинственным голосом, точно от этого зависело вращение мировой планеты. Мудрено ее забыть! Она мне надоела порядком своими поцелуями в каждую перемену и постоянными спряжениями глагола "люблю".
А между тем любовь выражается не на словах, а на деле. Так постоянно, по крайней мере, говорит Золотая. Тогда как любовь Усачки не мешает ей ничуть «скатывать» у меня классные сочинения и передавать под несколько измененным соусом мои собственные мысли.
Впрочем, в этот раз она хотела доказать свою привязанность и на деле.
— 29 декабря у нас будет бал в гимназии, Ира, и я заставлю всех моих трех братьев танцевать исключительно с вами одной. Вы будете царицей бала.
Посмотрим!
В тот же день поздно вечером она тебя принесла!.. Она, то есть Принцесса, принесла тебя, драгоценное мое, давно жданное, милое, милое письмецо!
Письмецо от моей Золотой!
От Золотой!
Я, кажется, помешалась от счастья. Она не писала мне долго (полторы недели), у нее болела рука. Диктовать же свои мысли и чувства кому-либо она не хотела. О, Золотая, узнаю ее! Мне прежде всего здорово попало от нее! За то, что я была неуместно откровенна. Не следовало почетному посетителю рассказывать всего. Она, Золотая, не признает окольных путей и не желает никаких протекций даже… собственной дочки. И все же чудное, милое письмецо! Полное любви, нежности и тревоги, тревоги! Я прочла его ровно двадцать раз, выучила наизусть и всю ночь мучила Принцессу рассказами о моей маме.
Декабрь 19…
Сегодня бал. Бал и елка. Но все по порядку, по порядку, не изволь увлекаться и пылать через меру, глупый Огонек! Украшали мы елку сами. Вышло божественно. Нам помогал инспектор, Маргарита Викторовна и Юлия Владимировна, пришедшая с утра в гимназию для этой цели. С того дня, как распустили «экстерок», ей здесь нечего делать. У нас ведь есть своя надзирательница в интернате.
Некоторые из «экстерок» прибежали тоже. Усачка в их числе.
— Вот вам от меня, Ирина! — произнесла она, таинственно отведя меня за елку.
— Что это?
— Сердце! Мое сердце! — и она сунула мне в руки хорошенькое сердечко из малинового леденца.
Не долго думая, как истая сладкоежка, я сунула его в рот. Превкусное сердечко!
— Боже мой! Вы съели мое сердце! Ах, Ирина! Ирина! — с искренним ужасом завопила Усачка.
— А что? Разве нельзя этого?
— О нет, нет, только не это! И она завздыхала так, как может вздыхать разве один только паровоз. Странная девочка! Почему бы ей не удовольствоваться простой дружбой? Нет, какая-то глупая беготня!.. Обожание, символическое поднесение сердец! Все это очень смешно и глупо!
Уходя после того, как была украшена елка, Катишь опять подошла ко мне и шепнула:
— Я не сержусь на вас, Ирина, за то, что вы съели мое сердце, хотя мне было бы во сто раз приятнее, если бы вы спрятали его на память обо мне. Но… но все-таки я помню мое обещание… Мои братья будут танцевать на балу только с вами. Исключительно с вами.
Перед обедом мы все по очереди побывали у Слепуши. Когда я вошла в темную, как могила, комнату, мне, признаться, стало как-то не по себе.
— Сюда, Ирина, здесь ваша подруга! — услышала я голос Марьи Александровны.
Я протянула руки и встретила тоненькие пальчики Раисы. Не отдавая себе отчета в том, что делаю, я быстро наклонилась и поднесла эти цыплячьи (так худы они были) лапки к моим горячим губам. И в горле у меня что-то защекотало, защекотало…
Тронутая таким порывом, больная заплакала в темноте.
— Слезы! Боже сохрани! Нельзя этого! Нельзя, дитя мое, Раиса! — услышала я снова встревоженный голос. Потом мягкая рука госпожи Рамовой легла мне на плечо и ласковым, но настойчивым движением выпроводила меня за дверь.
— Нет, вы слишком горячий, Огонек, вам нельзя появляться здесь до полного выздоровления Раисы, — шепнул мне на ухо тот же приглушенный голос.
Как, и сама начальница, значит, успела узнать мое прозвище?
Делать нечего! Пришлось уйти.
А вечером зажигали елку, и мы танцевали. Был приглашен худой, как спичка, тапер с длинными волосами, который как сел на свой круглый табурет у рояля, так и не вставал с него весь вечер, то и дело меняя вальсы на шакон, шакон на миньон, венгерки, pas d'Expagne и прочие модные салонные выкрутасы.
Я танцую из рук вон плохо и поэтому предпочла уместиться за роялем и, глядя на ловко порхающие пальцы музыканта, вспоминать, как чудесно играет дядя Витя — наш лучший трагический актер.
Вдруг, о ужас!
Передо мной, как из-под земли, выросла Усачка, окруженная тремя молодыми людьми: одним юнкером и двумя кадетами. И все трое были на одно лицо, вот что потешно! Все трое толстые, красивые, упитанные на славу. Глаза Катишь сияли от удовольствия, когда она громко, чуть не на всю залу, проговорила:
— Вот мои братья, Ирина! Старший Жорж, средний Макс и младший Никс. Потом повернулась к этой достопримечательной тройке и строго настрого приказала: Мальчики! Вы будете не жалея ног танцевать весь вечер с одною m-lle Ириной только или… или я вам больше не сестра!
Должно быть, «тройка» питает исключительное уважение к сестре (что встречается, насколько мне известно, довольно редко у подрастающих юношей — братьев), потому что, к ужасу моему, я не присела за этот вечер. Ах, как я устала! Я готова была провалиться сквозь паркет или просить пощады. Но они все меня кружили, кружили… без передышки. Так кружит ветер крылья мельницы или белка свое колесо.