Том 2. Сумерки духа
Шрифт:
Ян отпил воды и заговорил торопливо, все еще возбужденный и точно боясь, что ему не дадут высказаться.
– Нет, нет, ничего… Вы напрасно так на Игнатия… Конечно, больно, но и ему должно быть очень больно. Когда оскорбляют – знаете, за двух больно, и за того, и за другого. А Игнатий еще особенный. Я, в самом деле, опрометчиво поступил, что при нем начал и сказал, что жалею его. Никогда себе не прощу. Ой, как это нестерпимо, когда из-за тебя кому-нибудь тяжело! Но я не мог удержаться, мне очень хотелось вам сказать, что вы ошибаетесь, когда сердитесь на Игнатия, я знал, что вы это поймете.
– Как
– Не в первый раз. Я вас видел раньше. Вы входили в комнату – на пороге только – и я увидел ваше отражение в зеркале. Я не знал, что это отражение, я думал, что это вы сами. Вы были совсем живая, я даже могу вообразить, что вы – это отражение, а настоящая вы – вон там, в зеркале.
Он обернулся – она точно стояла там, как живая, чуть-чуть строгая, чуть-чуть улыбающаяся невольно, потому что слишком много было в голосе этого бледного человека с близорукими глазами искреннего восхищения.
– Знаете, – воскликнул Ян с изумлением и ужасом, как будто внезапная мысль ослепила его, – знаете, я понял: он вас любит! Теперь все ясно, и жалко, совсем жалко его! Как я раньше не угадал! Он любит, потому что вы – необычайная, прекрасная, вас нельзя не любить!..
Она вспыхнула, но сейчас же опомнилась.
– Пожалуйста, прекратим это, – произнесла она ледяным тоном. – Поверьте, мне очень неприятно поведение господина Самохина в моем доме. Но я надеюсь, что все можно поправить. Извините, я вас оставлю, чтобы написать записку. Папа скоро приедет.
Она ушла и восторг Яна стих, в душе что-то закрылось, замерло. Он даже не мог ни о чем думать, ему было холодно и руки дрожали.
Приехал отец, а потом, перед самым обедом, к удивлению и радости Яна, Игнатий Самохин. Раиса перевела глаза в его сторону и кивнула головой. Игнатий был бледнее обыкновенного, но держал себя, точно ничего не случилось, был весел и остроумен. На Раису он почти не смотрел. Она совсем замолчала, не говорила и с Яном. Когда гости прощались, Раиса кивнула в сторону Яна и произнесла, едва разжав губы:
– Заходите. Будем рады.
Это последнее слово опять переполнило Яна радостью, а он совсем было затих, готовый покориться и тому, что видит ее в последний раз.
Осенняя, черная, сырая и ветреная ночь встретила Игнатия и Яна на крыльце. Рысак застоялся и бил землю копытом. Они помчались по аллеям. Кое-где мелькали огоньки, далеко, за рекой. Оттуда неслось еще более холодное дыханье воды. Ян очень озяб. Они молчали. Наконец, Самохин обернулся – Ян едва заметил это движение – и опять, как всегда, процедил сквозь зубы:
– Вы видите теперь, какая это девушка, вы видите, как она…
– О, я все, все понимаю! – воскликнул Ян и даже руки сложил. – Хотите верьте, Самохин, хотите нет, – но я невыразимо страдаю за вас, я понимаю, что вы ее не можете не…
– Молчать! – вдруг закричал Игнатий визгливо, сорвавшимся голосом. – Будете ли вы молчать, о, Господи!
В этом последнем «о, Господи» было столько муки, что Ян застыл, замолк, прижался в угол коляски и уже не произнес ни слова. Мутная жалость давила ему сердце, а перед глазами, сквозь весь хаос мыслей, беспорядочных, полусознаваемых, стоял образ надменной девушки, отраженный в ясном, звонко-холодном стекле.
Игнатий
Прошлое воскресенье Вера была весела. Она очень радовалась Яну, рассказывала о порядках больницы, которые казались ей пресмешными, так же как и сами больные, считала, сколько сиделок переменилось и как ее вчера раздели и тащили «на буйную» за то, что она не хотела купаться. Свернувшись в клубочек на лавке, поправляя седеющие пряди волос, она заливалась тихим смехом. Ян смотрел, как двигались ее красные, с вывернутыми и опухшими суставами, руки и ему очень не нравился этот смех. В Вере точно дрожала какая-то струна, и, казалось, не удерживай она себя великим напряжением воли, к какому способен только нездоровый и смертельно измученный человек, она перестанет смеяться, хриплый плач вырвется из горла, она опять начнет молить бессильного Яна взять ее, увести, спасти…
– Тебе нездоровится, Вера, – несмело сказал ей Ян. – У тебя одышка. Ты видела доктора?
Вера сжала брови.
– Я здорова, это вздор, – торопливо проговорила она. – Какого доктора? Здесь не лечат. Приходят раза два в неделю какие-то… Может быть и доктора… Только здесь никого не лечат…
И сегодня Ян беспокоился и торопился в больницу. Игнатий был особенно зол и молчал. Утром шел мокрый снег, на улице было тускло и грязно.
– Здравствуйте! Куда вы спешите? – окликнул товарищей голос, который они тотчас же узнали и остановились.
У тротуара стояла легкая двухместная пролетка, в которой обыкновенно приезжала в город Раиса. У нее была компаньонка, старая англичанка, но Раиса всюду ездила одна, и старуха почти не покидала своей комнаты. И теперь в пролетке сидела только Раиса, вся в черном, по обыкновению, и улыбалась. Она очень редко улыбалась, и улыбка не шла к ней, хотя зубы были ровные, немного крупные, тесные и очень белые.
– Я приехала кое-зачем в город и сейчас отправляюсь домой. Что это, вы не в духе, Самохин? – вскользь заметила она. – Так я еду сейчас. Хотите, поедемте со мной, Иван Иванович? – вдруг обратилась она к Яну. – Пообедаемте у нас. Идет?
Ян растерялся от ее непривычной приветливости и молчал. Самохин заговорил:
– Прошу вас, Раиса Михайловна, позвольте поехать с вами мне. У меня есть неотложное дело… мне необходимо сказать вам несколько слов. Я хотел приехать сегодня сам.
– О, это лишнее! Я не расположена слушать деловые разговоры. Вам придется отложить поездку. Я приглашаю с собой Ивана Ивановича, а не вас. Так мне угодно.
Она двинулась, делая знак Яну сесть с ней рядом.
– Раиса Михайловна, – начал Игнатий отрывисто. – Это очень серьезно. Вы меня заставите думать, что у вас ко мне нет уважения. Или… или вы слишком капризны в своих внезапных желаниях, – прибавил он, дурно улыбаясь. – Вы, Ян, уйдите, пожалуйста. Еще тут будете мешаться! Во всяком случае, мне нужно поговорить с Раисой Михайловной.