Том 1. Уездное
Шрифт:
А как же не смеяться, ежели нос у Тихменя такой длинный и свернут налево, и ежели машет он руками, как мельница-ветрянка. Как же не смеяться, ежели великим скептиком Тихмень бывает исключительно в трезвом своем образе, а чуть только выпьет… А ведь тут, на отлете, в мышеловке, на куличках, прости господи, у черта – тут как же не выпить?
И выпивши, всякий раз обертывается презрительный Тихмень идеалистом: как в древлем раю – тигр с ягненком очень мило уживаются в душе у русского человека.
Выпивши,
Впрочем, протрезвившись, Тихмень костил себя олухом и карасем с не меньшим рвением, чем своих ближних, и исполнялся еще большей ненавистью к той субстанции, что играет такие шутки с людьми и что люди легкомысленно величают индейкой.
Год тому назад… да, это так: уже почти год прошел с того дня, как ироническая индейка так подло посмеялась над Тихменем.
Были святки – несуразные, разгильдяйские, вдрызг пьяные тутошние святки. Поручик Тихмень в первый же день навизитился, накулюкался и к ночи вернулся домой рыцарем, опустившим забрало.
Капитана Нечесы не было дома, ребят уж давно уложил спать капитанский денщик Ломайлов. Одна перед празднично-вкусным столом скучала капитанша Нечеса: ведь первый день всегда празднично-скучен.
Непривычно-галантно поцеловал руку у прекрасной дамы рыцарь Тихмень. И принимая из ее ручек порцию гуся, молвил:
– Как я рад, что ночь.
– Почему же это вы рады, что ночь?
Тверезый Тихмень ответил бы в виде любезности самое большее: «Потому что ночью все кошки серы». А рыцарь Тихмень сказал:
– Потому что ночью является нам то прекрасное, что скрыто от нас дневным светом.
Это было по вкусу капитанше: она заиграла всеми своими бесчисленными ямочками, тряхнула кругленькими кудряшками на лбу и пустила против Тихменя свои амуры.
Откушали и пошли в капитаншин будуар, он же – спальня.
И опять: тверезый Тихмень – как огня бежал всегда этого приюта любви, двух слоноподобных кроватей, двух рядом почивающих на вешалке китайских халатов, в которых капитан и капитанша щеголяли ранним утром и поздним вечером. А рыцарь Тихмень охотно и радостно пошел в этот замок за прекрасной дамой.
Здесь рыцарь и его дама сели играть «в извозчики»: на листе бумаги карандашным огрызком поставили кружки – города и долго возили друг дружку и старались запутать.
Впоследствии рыцарь уже водил по бумаге рукой своей дамы, дабы облегчить
Не будь этого проклятого дня, что были бы Тихменю все дурацкие шутки насчет Петяшки? Нуль, сущее наплевать. А теперь… да, черт его ведает, может, и правда Петяшка-то…
– Ах, ты олух, идиотина, карась!
Так хватался за голову Тихмень и честил себя… трезвый.
А пьяный горевал о том, что не знает наверняка, чей Петяшка. Прямо вот – сердце разрывалось у пьяного. И главное – неизвестно ведь, как и узнать. Правда ведь, а?
Но сегодня Тихмень веселыми ногами вернулся после званого обеда у генерала и знал, что сделать, знал, как узнать про Петяшку.
– А, что, съела? А я все-таки узнаю… – поддразнивал Тихмень неведомую субстанцию.
Было еще рано, у генерала еще пир шел горой, еще Нечеса там остался, а Тихмень нарочно, специально, чтоб узнать, тихонько пробрался домой – и прямо в будуар.
Капитанша лежала еще в кровати: от частых родов что-то у ней там разладилось, и вот уже месяц – все поправиться как следует с силами не соберется.
– Здравствуй, Катюша, – поцеловал Тихмень кругленькую ручку.
– Что-то ты, милый, вежлив, как… тогда был. Не забудь, что тут дети.
Да, здесь все, как было и в тот святочный вечер: кровати-слоны, на вешалке халаты. Только вот – дети: восемь душ, восемь чумичек, мал-мала меньше, и за ними сзади, как Топтыгин на задних лапах, – денщик Яшка Ломайлов.
– А ты отошли детей, мне надо поговорить, – серьезно сказал Тихмень.
Капитанша мигнула Яшке. Яшка и восемь ребят испарились.
– Ну что, ну какого еще рожна тебе говорить? – спросила капитанша сердито. А внутри так и заполыхало любопытство: «Что такое? О чем может этот статуй?»
Тихмень долго скрипел, колумесил околицей: все никак духу не хватало настоящее сказать.
– Видишь ли, Катюша… Это сразу оно может и так показаться, тово… Ну, одним словом, чего там, желаю я твердо знать: мой Петяшка наверняка – или не мой?
Уж и так круглые, а тут и еще покруглели капитаншины глазки и молча уставились в Тихменя. Потом она прыснула, затрясла кудерьками:
– Вот дурашный, ну и дурашный, рассмешил, ой, ей-Богу! Ну, а если я не знаю – тогда что?
– Взаправду – не знаешь?
– Вот чудород! Да что мне – трудно бы – тебе сказать, что ли, было? Не знаю – и весь сказ. Вот еще допросчик нашелся!
…«И она не знает, пропало теперь дело».
Пошёл Тихмень в свою комнату, нос повесил.
В коридорчике налетел на капитана Нечесу: тот тоже себе шел, ничего не видя.
– А, ч-черт тебя возьми! Ты что это, нос-то на квинту, а? – ругнулся капитан.