Толмач
Шрифт:
– Откуда мне знать? – пожал я плечами. – Зависит от разного. И в датах пусть не путается – немцы этого очень не любят.
– Какие там даты-то, господи?.. Родилась, училась – и все. Ни мужа, ни детей. Что еще? – опять вылезла подруга.
– Всякое могут спрашивать, – уклончиво ответил я и, открыв паспорт, сравнил фото с оригиналом.
– Жизнь потрепала, – заметив мой взгляд, хрипло усмехнулась Оксана, выходя из спячки.
– Никто не молодеет. С кем сегодня работаем? – спросил я у фрау Грюн, закончив заполнять анкету.
– С
– Что это?.. Зачем?.. Что я, преступница?.. – узнав, в чем дело, слабо засопротивлялась Оксана, но подруга ей объяснила, что такое правило. Раз немцы говорят – надо делать.
Она безропотно протянула фрау Грюн свои ухоженные пальцы. И стояла во время всей процедуры, отвернувшись в сторону, как дети во время укола. Подруга из солидарности торчала возле нее, а я подумал, не потащится ли эта болтунья с нами к Тилле. Но фрау Грюн, окончив дело, твердо запретила подруге идти с нами, потому что такие интервью – не кафе или дискотека, а дело личное, и, если есть желание, можно привести адвоката, но не посторонних лиц.
– Нет, нет, зачем, – услышав слово «адвокат», по-советски испугалась подруга, пожелала Оксане ни пуха ни пера и удалилась в комнату ожидания, а мы отправились на второй этаж.
Тилле сидит за столом, заваленным папками и документами. Как всегда, в свитере и джинсах. Увидев нас, он очень удивился:
– Как, ко мне?.. Я же эту неделю с черной Африкой работаю?..
– Разве мы похожи на Африку? – шутливо ответил я. – Оба белые и красивые.
Оксана молча стояла у стола. Тилле коротко посмотрел на нее, что-то уточнил по телефону, жестом попросил садиться, а мне сообщил:
– Придется заменить Шнайдера, нету его, уехал на совещание. Не сидится старичку!.. Кто у нас сегодня?
– Не дезертир, во всяком случае. – Я подал ему дело.
Он вынул паспорт, цепко осмотрел его со всех сторон:
– Даже и документ есть. Отлично! И виза еще на три месяца… – удовлетворенно положил паспорт перед собой и, пододвигая диктофон и разбирая шнуры, спросил, искоса поглядывая на Оксану (которая в параличе смотрела куда-то в угол, закусив губу и сжав перед собой руки): – Что привело милую даму к нам?
– Нужда, – выдавила она, неуклюже поворачиваясь на стуле (изящества, главного в женщине, в ней было явно маловато).
Житие Оксаны было нехитрым и коротким: родилась в Харькове, ходила в детсад, отца перевели во Владивосток, там училась в школе, потом отец потерял работу, надо было возвращаться в Харьков…
– Родители живы? – спросил Тилле.
– Умерли, – ляпнул я за нее, помня о разговоре внизу.
– Когда, где, как?
Я перевел вопрос. Оксана вдруг замялась:
– Вообще-то они живы, но я с ними навсегда поссорилась. Это в моем сердце они умерли.
Я опешил:
– Ах, в сердце!.. Здесь не опера! Я уже сказал, что умерли, – зловеще прошептал я, подумав:
– Ну, пусть тогда умерли, – согласилась она.
– Когда, как?.. Он ждет ответа! – в панике подстегнул я ее.
– Авария? – Она полувопросительно уставилась на меня.
«Вот дуреха!» – разозлился я и перевел:
– Да, говорит, в дорожном происшествии.
– Когда? Где? – Тилле ждал конкретных данных.
– На шоссе, в 1995 году, дождь лил, скользко было, они с грибами шли и под грузовик оба попали, – ответила Оксана, а я, переводя эту чушь, с холодком подумал, что вляпываюсь в глупое дело: зачем-то вру сам и вынуждаю врать ее, нарушая тем самым главные заповеди толмачей.
Но, к счастью, Тилле удовлетворился этими данными и перешел к братьям и сестрам, которых не было, а я в душе зарекся вылезать с инициативами.
– Есть ли родственники, бабушки-дедушки, дяди-тети? – продолжал Тилле.
Оксана в замешательстве растянула локти по столу, уложила свою объемистую грудь на стол:
– Неа, никого нет. Бабуня умерла, а дедушка в дурдоме сидит. Рехнулся после смерти бабуни: стал всюду в ее шляпке и с ее сумкой ходить… Из дому убегать… Вот и посадили. Отец сам повез и сдал в дурдом.
– Когда?
– А вот в прошлом году.
– Как – в прошлом году? Вы же говорите, что ваши родители погибли в 95-м? – прищурился Тилле.
Оксана растерянно захлопала глазами. Я смотрел в стол. Она, глубоко вздохнув, убрала со стола грудь и начала плести:
– А… Э… Это… А это папа его раньше сдал, когда дедушка первый раз свихнулся и всех курей перерезал. Дедушка потом убежал из дурдома, а когда бабуня умерла, то он опять погнал и сам пошел в дурдом сдаваться…
– Это тебя надо в дурдом сдать! – проворчал я, переводя этот бред слово в слово.
Тилле сменил тему:
– Дальше. Чем занимались после школы? Работали?
– На бухгалтера училась, но потом не работала. Где работать, если бухгалтера со стажем голодают?.. Да, еще полгода в индейковедческой раболатории уборщицей отпахала…
– Где?
– Ну, у нас есть колледж битой птицы, при нем есть раболатория, где мясо индюшек под микроскопами смотрят… Мышца тазобедренного отруба…
– Лаборатория? Индейковедение? Отруб? Бред какой-то!
Но Тилле прервал нас:
– За рубежом бывали?
– В Турции и Чехии.
– Чем там занимались?
– Работала, – неуверенно сказала она и тише добавила: – На полях.
Тилле, посмотрев на ее холеные руки, поморщился:
– Руки что-то не очень для сельских работ…
– Давно было. Зажили, – она спрятала ладони между колен.
Тилле опять углубился в паспорт и спросил в конце концов:
– У вас виза была в Чехию на три месяца, а вы уехали оттуда через три недели. Почему?
– Начальник домогался… Сексуально, – ответила Оксана, уводя глаза в сторону.