Толмач

Кортес Родриго

– Ладно, пусть твои на посылках у моих походят, – выдавил он сквозь стиснутые зубы, – все будет кем командовать.

Они смерили один другого уничтожающими взглядами, каждый вдохнул, чтобы сказать еще какую-нибудь гадость, но тут из фанзы раздался крик:

– Ваш… бродь! Бог мой!! Вы только гляньте!!!

Семенов кинулся к фанзе. Ворвался в пустой дверной проем, раздвинул в стороны оторопевшего казака и китайцев и как споткнулся.

На утоптанном земляном полу вдоль стены лежали залитые бурой кровью трупы – один…

два… пять…

– Матерь Божья! – выдохнул Семенов и поднял глаза. – А это еще что?

Словно ища объяснения или хоть какой-то поддержки, поручик обернулся, и тогда стоящий в дверях Кан Ся прикусил губу и ткнул в направлении стены пальцем.

– Вот они, улики, Семенов. Только не говорите мне, что это сделал китаец.

Семенов сделал судорожное глотательное движение и снова развернулся к стене. Даже в полутьме наступающего утра было прекрасно видно написанное бурой кровью на белой стене – кириллицей на китайском языке – название близлежащего квантунского города-порта.

– Ин-коу… – как зачарованный прочел по слогам стоящий рядом с ним казак.

Именно здесь поручик и прослужил несколько последних месяцев.

* * *

Шок длился недолго.

– Ну вот вы и попались, поручик, – с выражением проговорил Кан Ся. – Давно я этого ждал.

Бледный от ненависти Семенов повернулся к бывшему полицейскому.

– А ну повтори, капитан, что ты сказал…

Кан Ся сунул руку в карман и достал сложенный вчетверо листок. Развернул и, глядя поручику в глаза, на память произнес:

– Господин Семенов Иван Алексеевич, вы обвиняетесь в многочисленных зверских убийствах подданных Ее Величества Лучезарной и Милостивой, нашего Десятитысячелетнего Господина, Великой Императрицы Поднебесной…

– Су-ука! – выдохнул Семенов. – Это же ты сам все и подстроил! И казачков наших в Гунчжулине ваши порезали, а на есаула свалили! Ты думаешь, я ничего не понимаю?!

Он схватил Кан Ся за грудки и рывком притянул к себе.

– Да я тебя прямо здесь закопаю, морда китайская!

Кан Ся стиснул зубы и провел стремительную подсечку. Семенов рухнул, но противника не выпустил, и они оба покатились по снегу, гневно крича друг другу в лицо.

Казаки переглянулись с китайцами, те с казаками, но что делать и надо ли ввязываться вообще, ни те, ни другие решить не могли.

– Вар-рвар! – рычал Кан Ся, методично подминая поручика под себя.

– С-сука! – почти рыдал Семенов, не давая ему взять верх.

Оба еще раза три перевернулись и разом поехали вниз по скользкому, укрытому снегом скату ложбины. И вот тогда раздались выстрелы.

* * *

Залегший в сарае метрах в ста от ложбины Рыжий Пу знал, что русские все равно придут за своим, – только потому его и оставил как приманку. Но когда возле фанзы появились еще и полицейские, он не поверил своему счастью.

– Тихо, братья, – повернулся

он к бойцам. – Помните, первым должен стрелять Дай-Ло…

Бойцы терпеливо пригнулись к стволам. Но прошла минута, вторая, третья… и полиция, и казаки давно уже опустили оружие, подставив спины и груди под прицельный огонь, затем зашли в фанзу…

Рыжий Пу напрягся. Прямо сейчас засевший с ребятами в фанзе Дай-Ло должен был открыть шквальный огонь – в упор! Но ничего так и не произошло – так, словно Дай-Ло внезапно решил переменить позицию.

«Напрасно я молодого в фанзе оставил, – похолодел от дурных предчувствий Рыжий Пу, – лучше бы сам…»

И когда эти двое сцепились, а их товарищи инстинктивно похватались за оружие, он понял, что более ждать нельзя.

– Огонь!

Захлопали выстрелы, и вот тогда полицейские вместе с казаками и начали падать в снег, брызгая кровью и суча ногами.

Рыжий Пу удовлетворенно улыбнулся: возмездие все-таки состоялось; теперь ему было о чем доложить Управителю Братства.

* * *

Курбан следил за развитием событий от начала до конца. Еще подкравшись к фанзе и заглянув сквозь разорванное бумажное окно, он понял, что боги оставили Семенова в живых, а значит, все идет как надо. А потом хунгузы устроили двойную засаду – в фанзе и в сарае, в сотне шагов, и он решил, что пора. Достал священную карту принадлежащей ему по праву владычицы земли и развернул.

Несмотря на долгое пребывание в воде, карта сохранилась неплохо. Вода постепенно смыла пятна крови на побережье Маньчжурии, проела основательную дыру южнее Желтой реки, многие буквы и штрихи были едва видны, но сила от нее шла все та же.

– Сегодня я напою тебя вдосталь, – на давно уже мертвом тангутском языке произнес Курбан и аккуратно водрузил карту на место – ближе к сердцу.

Хунгузы не спали и вообще выглядели бодрыми и боеспособными, но Курбана это ничуть не смущало: опий он добыл еще сидя в тюрьме, а коры дерева Ки надергал на выезде в заброшенный русский лагерь. Он аккуратно достал оба свертка, смочил опий слюной, всыпал немного коры дерева Ки и быстро скатал небольшой, чуть больше фасолины, шарик. Примерился и швырнул шарик через разорванное бумажное окно – в печь.

Он скатывал и швырял шарики еще восемь раз, и хотя только пять из них попали в жаркое оранжевое жерло печи, Курбан был спокоен – этого хватит. А потом из печи повалил нездешний аромат, и хунгузы начали клевать носом, а только что очнувшийся и с ужасом осознавший, куда он попал, Семенов снова бессильно уронил голову на пол.

Вот тогда и пришло время Курбана. Он вырвал из оконных проемов всю промасленную бумагу и дождался, когда шарики прогорят, а еле заметный дымок выветрится. Затем, хоронясь от второй засады, шмыгнул в дверь, разложил у стены спящих мертвецким сном хунгузов и начал готовиться к обряду.