Только ты

Смит Дорис

Макдональды не хотели принимать Кэмпбеллов, но они подчинились закону. Кэмпбеллы выполняли приказ, а министр ждал, словно паук в центре паутины. Если бы только Макдональды были подозрительны, а не доверчивы! Если бы Кэмпбеллы послушались голоса своей совести! Она не могла поверить, что их потом не мучила совесть.

— Что бы вы делали, будь вы Кэмпбеллом в феврале 1692-го? — внезапно спросила она.

— Если бы Макдональдом были вы? А вы бы готовили мне ужин?

Он не собирался становиться серьезным.

Он не мог знать, какие мысли мучают ее. Он действовал по правилам своих давних предков — гостеприимство и доброта… Но она присягнула на верность человеку, пославшему ее. Никакой резни на этот раз. Никто не пострадает, напротив, многие выиграют. Только что бы ни чувствовал Дункан Кэмпбелл в 1692 году, его тезка в шестидесятых годах нынешнего столетия знал: его дочь понимает, что такое доверие.

Что бы ни говорил Ангус Макаллан, он доверял ей. И она не могла обмануть его доверия. Он так и не зажег трубку, а кисет засунул в карман.

— Хотите, я кое-что вам скажу? Меня не интересует, что бы я делал в 1692 году. Меня интересует то, что я собираюсь сделать сейчас.

Его руки легли ей на плечи. Зеленые глаза приблизились к ее лицу.

— Что? — слабея, спросила она.

— Угадайте с трех раз, — ответил он и поцеловал ее.

Это был настоящий поцелуй. Да, он умел целовать. Она старалась запомнить его губы. Хороший рот, крупный, но твердый. Было необходимо отвлечься таким описательством, чтобы не потерять головы окончательно.

— Зачем это? — холодно поинтересовалась она, пытаясь не выдать своих чувств.

— Чтобы проверить, не разучился ли я целоваться, — просто ответил он. Второй поцелуй показал, что он не разучился. Мэгги не смогла дать ему точное определение — «биологический» или «физиотерапевтический», но она это почувствовала.

— Это вы сказали Памеле, что я собираюсь жениться? — небрежно спросил он чуть позже.

— Да, но какое это имеет значение — ведь вы же действительно собираетесь, так?

— Верно. Но я не думал, что это так заметно.

— Мне заметно. Но больше я миссис Паттерсон ничего не сказала. Никаких имен, никаких намеков.

— Вы находите это забавным? — спросил он очень спокойно.

— Конечно нет.

Наступило молчание.

— И это все, что вы можете сказать? Вы не думаете, что мне можно сказать хотя бы то, что сказали миссис Паттерсон?

— Это довольно болезненная тема, — мягко сказала Мэгги.

В его взгляде промелькнула ирония, заставившая Мэгги поежиться.

— Смелее! Пока вам удавалось сохранять свое хладнокровие.

— Ну, хорошо, я скажу. Я думаю, что ваши шансы очень высоки, но… — Невыносимый человек! Ей и так достаточно трудно говорить, а он еще глядит на нее как завороженный. — Вы намного старше…

— Благодарю, — обиделся он. — Но я еще не стою одной ногой в могиле.

—

Но вы действительно намного старше. И опытнее. И… И вы просто наступаете на пятки. — Она все еще помнила Трой в день званого ужина, натянутую как струна.

— Еще раз благодарю, — пробормотал он.

— Вы хотели искренности. — Он даже представить не мог, каких трудов ей стоила эта речь. Желание просто обнять его было почти непреодолимым. — И еще одно, последнее…

— Только одно? — саркастически вставил он, но она не обратила внимания.

— Придется от многого отказаться, чтобы выйти за вас замуж.

— Ну, — оживился он. — Возможно, и не придется. Я думаю об этом. Можно устроить так, что все будет по-старому.

— Даже планы поехать за границу? — Этого Трой хотела больше всего.

— За границу? Вот это для меня новость. — Он нахмурился. — Куда именно?

— В какую-нибудь развивающуюся страну. В Центральную Африку, например, или в Пакистан.

— Да, пожалуй, это все осложняет. — Он выглядел настолько озадаченным, что она засомневалась. В конце концов, Трой могла и передумать.

— Пожалуйста, забудьте об этом. Я не знаю. Я не уверена. Я правда ни в чем не уверена…

Глаза, неотрывно следившие за ней, смягчились, в них промелькнуло понимание.

— Не извиняйтесь. Правда еще никому не повредила. Но мне стоит попытаться. Как по-вашему, у меня еще есть шанс?

— О да! — Это вырвалось у нее так страстно, что она испугалась, не выдала ли она невольно себя. — Побольше времени и поменьше давления, и вы обязательно победите, я уверена.

— Я рад, что хотя бы один из нас в этом уверен.

Она решила, что ободрение не дошло до него, таким он выглядел сникшим. Затем он рассмеялся и, покачивая головой, произнес:

— Хорошо, доктор. Побольше времени и поменьше давления, я учту.

Они вернулись в дом и созвали детей — пора было возвращаться. Ангус снова был спокоен. Было по-прежнему ясно, когда они ехали через лощину; на проволочной ограде мотались клочки овечьей шерсти.

— Видите шерсть? — спросил Грэм.

— Это значит, что погода будет хорошей. Овцы ушли наверх совсем недавно. Они чувствуют приближение ненастья и ни за что не стали бы подниматься, будь это не так, — пояснил Ангус.

— Ох, пап, я как раз собирался все объяснить, — обиженно воскликнул Грэм. — Ты мне слова не даешь сказать!

День угасал. Цвета менялись. Горы стали зеленоватыми, вересковую равнину оживляли золотые отблески заходившего солнца. Ангус молчал, и Мэгги осмелилась спросить почему.

— Мне не велено. Разве вы не слышали, что сказал Грэм? — улыбнулся он.

Ему, похоже, и не хотелось говорить. Машина мчалась сквозь тьму, дети дремали, ее голова тоже клонилась, на короткие мгновения засыпала и она.