Только одна ночь
Шрифт:
Или, быть может, я была здесь по более веской причине. Может, я хотела знать, что замышляли Роберт и Женевьева. Может, я хотела знать, как много женщин лежало на этой стойке, сколько любовников у них было. Были ли времена, когда они оказывались только вдвоем? Остались ли они вдвоем теперь, когда я ушла с их пути?
Я улыбаюсь бармену, который слишком занят пересчетом сдачи, чтобы расслышать мой вопрос. Я задаю его снова, и он удивленно смотрит на меня:
– Женевьева? Здесь такая не работает.
– Нет? – Я ставлю стакан, чувствуя, что ответ
– У нас нет никого с рыжими волосами. У нас есть Джейни; она азиатка. А еще Эндрю… его можно назвать клубничным блондином, хотя большинство считает его лысеющим. А еще есть Генри, и я, и Элиза… она гаитянка. На нее стоит посмотреть. Черная как ночь, а скулы такие острые, что об них можно запросто порезаться. Когда она начинает говорить по-французски, чаевые так и сыплются.
– Но никакой Женевьевы? – мямлю я.
– Единственная известная мне Женевьева живет в Камелоте, – говорит он и отходит, чтобы обслужить женщину с кредитной картой.
Он не слышит, когда я шепчу:
– Ты имеешь в виду Джиневру и Камелот… их не существует.
Я осматриваю зал, более внимательно изучаю посетителей. Все выглядят вполне обычно. Двое стиляг, несколько женщин и мужчин с далекой от идеала внешностью – очевидно, простые работяги, а не звезды Голливуда. Но в большинстве своем это живущие поблизости люди, которым нравится заглядывать в соседний бар – местечко без особых претензий, больше полагающееся на комфорт, чем на имидж. В прошлый раз мы с Робертом были в центре внимания. Казалось, все были настроены на нас, слишком остро ощущали наше присутствие даже до того… как все началось.
Сегодня на меня тоже смотрят, но эти взгляды привычны. Мужчины на что-то надеются, женщины сравнивают. Совсем другая атмосфера.
И музыка идет из стерео.
Когда бармен освобождается, я подзываю его пальцем.
– Хотите что-то еще? – спрашивает он, разглядывая практически нетронутый стакан.
– Нет, я просто хотела знать, будет ли у вас сегодня живая музыка… ну знаете, попозже.
Он снова как-то странно смотрит на меня:
– У нас никогда не бывает живой музыки. Однажды мы решили попробовать караоке, на выходных… думаю, это был День памяти… может, День Колумба. В любом случае это было несколько лет назад. Не пошло, знаете ли.
Я нетерпеливо качаю головой. Его ответы пугают меня.
– Я была здесь. И слышала музыку. Женщина и бас-гитарист. Он играл, она пела. Я слышала их!
Еще один непонятный взгляд, потом лицо его проясняется.
– Вы, наверное, были на частной вечеринке, которую недавно устраивал здесь хозяин. Да, я кое-что об этом слыхал. Мистер Дейд нанял талантов и поставил за стойку своих людей. Я сначала взбесился, не могу я, знаете ли, разбрасываться деньгами и терять целый вечер, но мистер Дейд, он устроил нам оплачиваемый выходной, всем нам, так что все без обид.
Я делаю резкий вдох, голова кружится, мне кажется, что я вот-вот свалюсь с табурета. Бармен внимательно смотрит на меня, потом подмигивает:
– Он
– Прошу прощения? – взрываюсь я. Получается слишком быстро, слишком грубо. Я не могу скрыть обиды.
– Да ладно, чего там! Все в порядке. Один мой друг все мне рассказал. Ему тоже заплатили.
– Ваш друг… – Я замолкаю, в голову лезут ужасные мысли. – Ваш друг – бас-гитарист?
– Не-а, про музыкантов я ничё не знаю. Мой друг играл посетителя. Мистер Дейд понятия не имеет, что он мой знакомый, а он поклялся хранить тайну и все такое… даже подписал какие-то там бумаги, но он ведь мне друг. Для друзей любые правила можно нарушить.
– Правила устанавливаются не без причин, – шепчу я. – Им надо следовать.
– Ну да, а кто против? – Бармен смеется, решив, что я его просто поддела. – Он сказал, ему заплатили три сотни баксов только за то, чтоб он сюда явился. Ему было велено сидеть и строить из себя завсегдатая, а потом, когда бармен позвонит в колокольчик, потратить немного денег на выпивку или уйти. Но если он решит выпить, то канителиться не стоит. А если нет, то не бежать к двери сломя голову, лениво встать и нехотя выйти, и все такое. Как обычный завсегдатай.
– Зачем? – спросила я.
Мой голос все еще пропитан эмоциями, но это уже не обида, а нечто более слабое, говорящее о глубокой внутренней боли. Однако музыка и голоса вновь заглушают нюансы, и бармен продолжает:
– Да черт его знает! Но мой друг, он говорит, когда мистер Дейд приехал, он зашел с очень горячей цыпочкой… не проституткой или еще кем из их племени. Он сказал, она была в дорогой одежде известных марок, и сумочка у нее дизайнерская. Если спросите меня, я скажу, это наверняка была одна из тех недотрог с Родео-Драйв в поисках приключений. Знаете, чё я думаю… – Он замолкает и внезапно отводит взгляд в сторону.
– Что? – спрашиваю я.
– Да ничё, думаю, мои мысли не для дамских ушей. – Он смеется.
Я лишь с секунду колеблюсь, прежде чем надавить на него, одарив своей самой развратной ухмылочкой.
– Ну давайте, не стесняйтесь, я просто умираю от любопытства! Поведайте все грязные детали! Так что тут, по-вашему, произошло?
– Реально хочешь знать?
– Черт, еще как хочу!
Мне не слишком хорошо удается эта роль, но бармен парень не семи пядей во лбу, поэтому попадается на крючок и начинает, подавшись вперед:
– Могу поспорить на что угодно, мистер Дейд и эта леди разыграли тут фантазию богатенького извращенца. Могу поспорить, как только фальшивые гости вымелись отсюда, он трахнул ее прямо здесь, на этой стойке. Могу поспорить, эта барменша… как там ты ее назвала, Женевьева? Она тоже в этом участвовала. И все эти музыканты… мой друг сказал, им было велено остаться. Может, они принимали участие в оргии, а может, просто смотрели.
Бармен качает головой. Он уже не здесь, он погрузился в свои собственные фантазии, которые для меня совсем не фантазии. Краска бросается мне в лицо; сердце бешено колотится в груди.