Тогда ты молчал
Шрифт:
— Антон, это Мона, — тихо произнесла она в трубку, поскольку знала, что здесь у стен и дверей были уши.
— Ты придешь позже, — сказал Антон.
Ей нравился его голос, глубокий и нежный одновременно.
— Да, и точно не раньше десяти. У нас новое дело.
— Говори громче, я ничего не понимаю.
— Ты очень хорошо понял. Около десяти. Как дела у Лукаса?
— Сегодня он обедает в школе и придет в два часа вместе со своим другом Деннисом. — Ты будешь дома, когда он придет?
— Конечно. Ты же знаешь.
Мона услышала в трубке его тихий смех. Антон
— Через две недели у Лукаса начинаются каникулы… — начал Антон.
— …и мы едем в Грецию, — закончила фразу Мона. — Я не забыла.
— Ты только так говоришь. А если ты начинаешь вести новое дело, то все ранее сказанное вдруг отменяется.
— Нет, конечно, не отменяется.
— Запиши себе дату. Среда, 30 июля. Самолет отправляется в девять.
— Антон, заявление на отпуск подано и начальство уже дало разрешение.
— Да-да. Я тебя знаю. Потом будет новый случай, и…
— Пока, — сказала Мона и положила трубку, потому что в дверь постучали, а она знала, что такие люди, как Фишер, принципиально никогда не ждут, пока им скажут «войдите».
— Войдите, — произнесла Мона, когда Фишер уже стоял перед ее столом. Он пропустил ее слова мимо ушей.
— Мы уже знаем, как его зовут.
— О! Хорошо.
— По крайней мере, с достаточной долей вероятности. У нас есть заявка из отдела по розыску пропавших. Возраст, рост, цвет волос, цвет глаз, одежда — все совпадает.
— Кто заявил о пропаже? Его родители?
Фишер бросил взгляд на пачку бумаг формата A4, которую держал в руках, затем уселся на угол письменного стола Моны.
— Смотри: Плессен Фабиан, Плессен Розвита. Наверное, родители. Да, здесь написано. Родители Самуэля Плессена. Пропавшего зовут Самуэль Плессен, возраст — шестнадцать лет, волосы светлые, глаза карие, рост — метр восемьдесят два, проживает вместе с родителями. В любом случае, по тому же адресу. В Герстинге.
— А где это?
— Если это захолустье, о котором я думаю…
— Да?
— Сплошная глухомань. Много коров… Я когда-то проезжал через него.
— Когда он пропал?
— С позавчерашнего утра. Мобильный телефон не отвечает. Родители расспрашивали друзей, но те тоже якобы не знают, где он.
— Часто ли бывало такое, что парень просто так исчезал?
Фишер перелистал страницы.
— Его родители утверждают, что нет. Часто бывало, что он являлся только к завтраку, но если не приходил, то всегда предупреждал.
— Ну ладно, — сказала Мона. — Сейчас мы поедем туда, проверим на месте.
— Ты и я?
Фишер скорчил кислую гримасу.
— Конечно. Если тебе это не подходит, я возьму Патрика. Как хочешь.
Фишер открыл было рот, чтобы что-то сказать, но передумал. Их подспудная, тихо тлеющая, но иногда шумно выплескивающаяся вражда, с точки зрения Моны, была почти смехотворной. Фишер сам запутался в этой ситуации и уже не знал, как
— Фотография трупа есть? — спросила Мона, чтобы прервать молчание. — Фотография лица, но такая, чтобы они не сразу упали в обморок.
Фишер ответил с неохотой:
— Да, у нас тут есть кое-что, ну, в общем, презентабельное. По крайней мере, вырезанного языка не видно.
— Хорошо. Хотя бы это.
— А что с совещанием?
— Еще нет и одиннадцати, Ганс. До часу мы снова будем здесь.
5
Герстинг, если смотреть из города, находился на северо-западе от него, в нескольких километрах от автобана А8. Из-за дикой жары Мона и Фишер открыли оба боковых окна в машине. От горячего летнего ветра волосы Моны лезли ей в лицо, а у Фишера покраснели глаза. Он сидел за рулем, уставясь на дорогу, с обычным недовольным выражением лица, Мона смотрела в окно, думая и ни о чем, и обо всем сразу. Они проезжали мимо полей зрелой кукурузы, над которыми, казалось, мерцал воздух, мимо ровных рекультивированных земель, над которыми возвышались мощные мачты высоковольтных линий, уходившие за горизонт. Приятная усталость овладела Моной, и в конце концов у нее сами собой закрылись глаза.
Когда ее голова опустилась на грудь, Мона вздрогнула и бросила взгляд на Фишера. Казалось, он ничего не заметил. Ее мысли постепенно пришли в порядок и сконцентрировались на деле.
Самуэль Плессен. Довольно странное имя для этой местности. Друзья, наверное, называли его Сэмом. Мона представила себе живого Сэма: подобным ему юношей скоро станет ее сын Лукас. Сопливый пацан, очаровательный, неуверенный в себе, высокомерный, плохо успевающий в школе, но иногда неожиданно блистающий умными мыслями, — короче говоря, обычная фатальная смесь комплекса неполноценности и мании величия. Родители таких детей, как Самуэль, быстро достигают пределов своих воспитательных возможностей. Самуэли этого мира были уже слишком большими, чтобы им кто-то мог указывать, и одновременно слишком неопытными, чтобы оценить последствия своих действий, — дьявольски рискованный возраст. «Лукасу — уже четырнадцать лет», — подумала Мона и наморщила лоб, не замечая этого. Очень скоро и он присоединится к какой-нибудь молодежной группировке, и она могла только надеяться, что эта клика будет из разряда неопасных.
Фишер притормозил и свернул с автобана.
— Что же мы им скажем? — спросил Ганс, когда они остановились перед светофором.
Ветер почти стих. Издали доносилось тарахтение комбайна.
— Тебе ведь не в первый раз, — сказала Мона удивленно.
Как будто не расслышав, Фишер продолжал:
— Можем сказать, что мы из отдела по розыску пропавших. А вдруг это не он?
— Может быть. Может, и не он. Мы покажем им фотографию, и все. Но если все же это он, то такой маневр ничего не даст.