Тьма
Шрифт:
Мои мышцы скованы, заморожены под кожей, и даже дыхание застревает глубоко в горле, словно кусок угля.
Он так близко, что я чувствую его горячее дыхание на своей коже. Он превращает меня в статую, недвижимую на огненном ветру.
Его пальцы оставляют мою шею и спускаются к горлу. Он сжимает, неплотно. Ленивая хватка усталого зверя, держащего добычу, которая ему не так уж и интересна.
Боль пронзает мою шею. Его ногти впиваются в мою кожу. Я вздрагиваю, это первый звук, который я издала с тех пор, как меня швырнули
Он крепче сжимает мою шею и тянет меня в сторону, заставляя мою голову повернуться, пока я не оказываюсь лицом к нему. Я смотрю на него из-под мокрых ресниц. Только сейчас я понимаю, что плачу.
Вожак смотрит на меня глазами, более черными, чем тьма, поглощающая мир. Он изучает меня в густой, напряженной тишине, которая, я уверена, закончится тем, что моя голова будет отделена от тела.
Наши лица находятся так близко, что наши носы едва соприкасаются. Всего лишь призрачное прикосновение, но этого достаточно, чтобы наполнить мое тело адреналином. Вы когда-нибудь были так близко к дикому, свирепому зверю?
Каждый нерв и мышца в моем теле кричат, чтобы я бежала, бежала в огонь, чтобы спастись от мучений, которые он мне причинит.
Я опускаю глаза на его полные губы, чтобы избежать его взгляда.
Тишина становится оглушительной, когда он, наконец, нарушает ее.
«У тебя есть еще?» – спрашивает он.
Я резко подняла на него глаза, мои брови выгнулись. Я определенно не ожидала, что он заговорит на каком-либо человеческом языке, тем более на русском.
Но как только шок проходит, и я осознаю его слова, смятение морщит мой лоб, и я качаю головой.
«Я не понимаю», – говорю я ему сдавленным, шепотом, голосом, который говорит о страхе и панике.
«Больше таких», – говорит он, его тон звучит земным акцентом. Его рука отпускает мою шею, прежде чем кончики пальцев касаются родинок, которых он коснулся раньше.
«Три родинки», – объясняет он, не отрывая от меня взгляда, – «в кривой линии, как звезды.»
Я смотрю на небо, как будто увижу звезды. Но даже в огне, который пожирает поселок, я их не вижу, и я не знаю, о чем он говорит. Какие звезды? На небе, их там больше трёх.
Но я отбрасываю в сторону свои скудные познания в астрономии и заставляю себя сосредоточиться на том, что он сказал. Три родинки, в линию, да еще и кривую.
Я спешу вспомнить все свое тело. Я хорошо знаю свои шрамы, лучше, чем тыльную сторону собственной руки или отражение, которое приветствует меня в зеркале.
«Да… Я имею в виду, я так думаю», – отвечаю я.
«Покажи мне», – говорит он и отпускает меня. Он делает шаг назад, все еще стоя в оранжевом пламени, которое становится жарче с каждой секундой. Только сейчас я понимаю, как сильно я потею.
Медленно и неуверенно кивнув, я снимаю кардиган. Он прилипает
Моя майка облегает меня как вторая кожа, и я слишком хорошо знаю о дырках в ней на животе. Мой живот практически впал от того, как мало я ела в последнее время.
Дрожа, я протягиваю руку, позволяя ей погреться в огненном свете. Жара сейчас почти невыносимая. Но, если темные морки еще не бегут от огня, то, может быть, мне не стоит беспокоиться. Хотя, я думаю, мне не стоит беспокоится об этом, я точно не проживу так долго.
Моя рука остается вытянутой между нами.
Морк осматривает мою изуродованную плоть. Он задерживается на недельной ране, свободно обмотанной тканью.
Он медленно тянется к ткани и зажимает ее между своими острыми ногтями. Легким рывком окровавленная тряпка падает на землю и приземляется между нами.
Теперь моя рука голая. Настолько голая, насколько это возможно. Он видит все шрамы, покрывающие мою плоть, все мои безуспешные попытки избежать этот темный мир и одиночество. Татуировка между моими порезами и костью моего запястья.
Мое сердце замирает, когда он нежно берет мое запястье и большим пальцем проводит по коже моей татуировки. Он морщит лоб, изучая странную форму моих чернил.
Татуировка ничего не значит, всего лишь форма. Но его это слишком интересует. Его рот хмурится, соответствуя лицу, и он снова проводит большим пальцем по покрытой чернилами коже. Как будто он пытается стереть ее.
Он что-то бормочет себе под нос на своем языке. Слишком тихо, чтобы светловолосый морк мог его услышать, и я не понимаю ничего из того, что он говорит, поэтому у меня складывается ощущение, что он разговаривает сам с собой, что-то обдумывая.
Вожак, наконец, отрывает взгляд от татуировки и поднимает свой взгляд на меня. В его бездонных черных глазах чувствуется любопытство.
Его рука медленно покидает мое запястье и поднимается вдоль моих шрамов к трем точечным родинкам, спрятанным в складке моей руки.
Он крепко сжимает мой локоть и поворачивает мою руку в сторону пламени, полыхающего на улице. Свет освещает мою руку, позволяя ему лучше рассмотреть родинки.
Думаю, у меня таких родинок, которые идут в виде полумесяца, больше. На лодыжке, на спине, чуть выше правой груди. Но, до сих пор, я никогда не обращала на них особого внимания.
Даже сейчас меня больше интересует, почему он ими интересуется. Впрочем, некоторые вопросы лучше оставить без ответа.
Все еще склонив голову, он отрывает взгляд от моей руки и смотрит на меня из-под своих длинных ресниц.
«У тебя есть еще такие?» – спрашивает он.
Я киваю. Кажется, мой ответ его удовлетворил. Он отпускает мою руку и поворачивается ко мне спиной. Я остаюсь приклеенной к стене, пока он бормочет что-то на своем языке светловолосому морку, который ждет у противоположной стены.