Тьма сгущается
Шрифт:
— Нет, ваше величество, — ответил Сабрино. Он опрокинул еще одну рюмку — для храбрости. Но по мере того, как зеленое вино проникало в мозг, полковник осознавал — он сделал все, что в его силах, и, пожалуй, больше, чем следовало. Король Мезенцио выказал свою волю.
Полковник склонил голову.
— Слушаюсь, ваше величество.
— Без сомнения, — отозвался король Мезенцио голосом, более подобающим карикатурному образу безумного конунга Свеммеля, и добавил, смягчившись: — Когда наши солдаты пройдут парадом по улицам Котбуса, я непременно
Он умильно улыбнулся Сабрино.
— Буду только рад это услышать, — ответил Сабрино и ухмыльнулся в ответ.
Мезенцио попытался вернуть прежнюю форму истерзанному бурей зонтику.
— А теперь мне предстоит разыскать палатку, в которой меня ждут… где-то в окрестностях. Всегда рад видеть вас, ваша светлость, хотя и не всегда рад с вами спорить. — Он кивнул командирам звеньев: — Господа. — И, не дожидаясь ответа, вышел в дождливую холодную ночь.
— Рисково живете, сударь мой, — пробормотал капитан Домициано, обращаясь к полковнику. — Ой рисково…
— Война идет, сударь, — поддержал его Орозио. — Если мы можем что-то сделать для того, чтобы вшивым ункерам зубы в глотку забить, — так и нечего сюсюкать.
— Пожалуй, вы оба правы, — вздохнул Сабрино. — Что ж мне остается делать, как не согласиться? Его величество высказал свое мнение вполне ясно, не так ли?
С облегчением он понял, что еще может посмеяться над собой. И все же, чтобы заснуть, ему пришлось выпить немало зеленого вина.
Больше король Мезенцио на дракошне не появлялся. Сабрино уверял себя, что его величество прибыл в Ункерлант с иными целями — и это была правда. Однако полковник понимал, что сам занес себя в черный список. Несогласные редко попадали в фавор к монархам.
На глазах у Мезенцио или в его отсутствие крыло Сабрино продолжало сражаться с ункерлантцами. В дождливую погоду пользы от них было меньше, чем в начале кампании, однако и ящеры противника страдали не меньше. Сабрино привык использовать лагерь победы в качестве ориентира — он был больше и приметней с воздуха, чем взлетное поле.
А потом, когда полковник уже начал подумывать, что ясные дни ушли навсегда, солнце вернулось в небеса. Погода оставалась по-осеннему прохладной, но земля начала подсыхать. Бегемоты вновь смогли продвигаться не по колено в липкой, вязкой грязи. Не теряя времени, альгарвейцы вновь перешли в наступление.
А ункерлантцы, не теряя времени, перешли в контратаку. Копившиеся в тылу на черный день массы солдат, бегемотов, драконов они бросали в бой, не задумываясь, многие ли выйдут из боя живыми — лишь бы отразить вражеский приступ. Остановить альгарвейцев не удалось, но атака с галопа перешла на ленивый шаг.
Сабрино вместе со своим крылом проводил в воздухе столько времени, сколько могли выдержать утомленные драконы, то сжигая на земле ункерланских солдат и зверей, то вылетая на перехват сланцево-серым драконам, терзающим ряды альгарвейцев.
Одним ясным, почти весенним утром драколетчики проплывали над ункерлантскими
— А теперь добиваем оставшихся! — гаркнул полковник в хрустальный шар.
Драконы пикировали на ошеломленных, перепуганных солдат, в то время как пехота и кавалерия альгарвейцев, поддержанные бегемотами, вырвались из полевых укреплений и устремились в атаку. Боевые кличи доносились до небес; катастрофа, выкосившая ункерлантцев, не затронула их врагов. Прорвав ослабленный фронт, альгарвейцы устремились на запад, вновь набирая темп.
Когда усталые, но торжествующие драколетчики возвращались тем вечером на взлетное поле, Сабрино по привычке пролетел над лагерем победы. Внизу он увидел то, что и ожидал увидеть: поле, усеянное мертвыми телами.
Глава 7
Корнелю подтянул гетры, жалея, что не смог позволить себе шерсть потолще и потеплей. Всхолмья над Тырговиште овевал морозный ветер с юго-запада, со стороны Узкого моря и Земли обитателей льдов, принося с собой стужу полярного континента. Скоро пойдет снег.
Бывший подводник глянул вниз с холма на притулившийся к гавани город. Костаке, без сомнения, сйечас сидит в тепле и уюте, и Бринца вместе с ней — еще бы, когда в ее доме («Моем доме, прах побери!» — мелькнуло в голове у Корнелю) расквартированы трое альгарвейских офицеров. Несмотря на очевидную пользу, сибианский моряк все равно пожелал врагам отправиться к силам преисподним, да побыстрее.
— Пошевеливайся, ленивый олух! — рявкнул бригадир лесорубов, к которому Корнелю нанялся пару месяцев назад. — Работай топором, пока я тебе руки-ноги не обтесал!
— Ага! — хмыкнул Корнелю и повторил устало: — Ага…
Усталость поселилась скорее в душе его, нежели в мышцах, хотя после работы моряк сам валился подрубленным деревом и спал как убитый. Но Корнелю всю жизнь провел в приличном обществе и привык к вежливо высказанным приказам. От дровосеков вежливости ждать не приходилось.
Он снова глянул на вековую сосну, с которой сражался. Всякий раз, поднимая топор, он воображал на месте темной слоистой коры шею альгарвейца, на месте тонких струек пахучей живицы — потоки алой крови. Бригадир — широкоплечий здоровяк по имени Джурджу — хмыкнул почти довольно, глядя на нового работника, и отошел, чтобы подбодрить другого лесоруба.
Следовало отдать Джурджу должное — работал он, пожалуй, за двоих. Топор в его руках летал, как учительская линейка, а двуручной пилой великан мог орудовать в одиночку. Мозоли на его ладонях были толщиной в палец, а на ощупь — точно камень.