Тьма чернее ночи
Шрифт:
– Обо мне?
– Вы знаете, что находитесь под следствием?
Босх посмотрел в коридор, ведущий к залу суда, потом снова на Макэвоя. Репортер медленно поднимал блокнот и ручку. Он был готов писать.
– Погодите минуту. – Босх положил руку на блокнот. – О чем это вы? Какое следствие?
– Эдвард Ганн, помните такого? Он умер, и они подозревают вас.
Босх уставился на него, слегка приоткрыв рот.
– Я тут подумал, не захотите ли вы прокомментировать это. Ну, знаете, защититься. Я буду писать статью для выпуска на следующей неделе и хотел,
– Нет, никаких комментариев. Мне надо идти.
Босх повернулся и прошел несколько шагов по коридору к двери в зал, однако потом остановился. Вернулся к Макэвою. Тот писал в блокноте.
– Что вы пишите? Я ничего не сказал.
– Знаю. Это я и пишу.
Макэвой оторвался от блокнота и посмотрел на него.
– Вы сказали, на следующей неделе, – сказал Босх. – Когда ваша газета выходит?
– «Нью таймс» выходит каждый четверг по утрам.
– Когда крайний срок, если я решу поговорить с вами?
– В среду днем. Но это будет в самый край. Я смогу разве что втиснуть несколько цитат. Лучше поговорить сейчас.
– Кто вам это сказал? Кто ваш источник?
Макэвой покачал головой:
– Я не могу обсуждать с вами источник. Я хочу поговорить об этом заявлении. Вы убили Эдварда Ганна? Считаете ли вы себя неким «ангелом мщения»? Они так считают.
Босх долго и внимательно рассматривал репортера, потом заговорил:
– Не цитируйте этого, но идите-ка вы на… Понимаете, что я хочу сказать? Не знаю, блеф вся эта чушь или нет, но позвольте дать вам совет. Вам лучше, черт побери, удостовериться, что вы все правильно поняли, прежде чем публиковать хоть что-то в вашей газете. Хороший следователь всегда знает мотивы своих источников – это называется «иметь чушеметр». Лучше бы вашему работать хорошо.
Он повернулся и быстро зашел в зал суда.
Лэнгуайзер как раз покончила со специалистом по волосам, когда Босх вернулся в зал. И снова Фауккс отложил право повторно вызвать свидетеля до защитной фазы.
Пока свидетель проходил через ворота позади трибуны для юристов, Босх скользнул мимо него и сел на свое место за столом обвинения. Он ничего не сказал ни Лэнгуайзер, ни Крецлеру, даже не взглянул на них. Сложил руки и уставился на лежащий на столе блокнот. И тут же понял, что сидит в такой же позе, как Дэвид Стори у стола защиты. Поза виновного. Босх быстро опустил руки на колени и поднял голову, глядя на герб штата Калифорния на стене над скамьей судьи.
Лэнгуайзер вызвала следующего свидетеля – специалиста по отпечаткам пальцев. Тот отделался быстро, просто подтвердив показания Босха. Никаких возражений от Фауккса не последовало. За техником на свидетельскую трибуну вышел патрульный, первым отозвавшийся на звонок соседки Кременц, а за ним – сержант, приехавший следом.
Босх почти не слушал. В их показаниях не было ничего нового, и мысли его устремились совсем в другом направлении. К Макэвою и статье, над которой тот работает. Он знал, что должен все рассказать Лэнгуайзер и Крецлеру, но хотел сначала все обдумать.
Соседка жертвы, Джейн Джилли, была первой из свидетелей, кто не имел отношения к полиции. Она сдерживала слезы и была искренна в показаниях, подтвердив подробности расследования, уже упомянутые Босхом, но также добавив личную информацию. Она рассказала, как возбуждена была Джоди Кременц при мысли о свидании с главным плейбоем Голливуда и как они обе провели день перед свиданием, делая маникюр, педикюр и укладку.
– Она заплатила за меня, – сказала Джилли. – Это было так мило.
Ее показания придали что-то очень человеческое тому, что до сих пор являлось почти анализом профессионалами сил правопорядка.
Когда Лэнгуайзер закончила допрос Джилли, Фауккс наконец нарушил заведенный им порядок и объявил, что у него есть несколько вопросов к свидетелю. Он поднялся на трибуну без всяких заметок. Сжал руки за спиной и слегка наклонился к микрофону:
– Итак, мисс Джилли, ваша соседка была привлекательной молодой женщиной, не так ли?
– Да, она была красивой.
– И она пользовалась популярностью? Другими словами, встречалась ли она с другими людьми?
Джилли нерешительно кивнула:
– Да, бывало.
– Как часто?
– Трудно сказать. Я не была ее личным секретарем, и у меня есть парень.
– Понимаю. Возьмем, скажем, десять недель перед ее смертью. Сколько раз за эти десять недель, по-вашему, Джоди не ходила на свидание?
Лэнгуайзер встала, чтобы выразить протест:
– Ваша честь, это нелепо. Это не имеет никакого отношения к ночи с двенадцатого на тринадцатое октября.
– А мне кажется, ваша честь, имеет, – ответил Фауккс. – И, мне кажется, мисс Лэнгуайзер это прекрасно знает. Если вы позволите мне задать несколько вопросов, я все быстро увяжу.
Хоктон отклонил протест и разрешил Фаукксу повторить вопрос.
– За десять недель, предшествующих ее смерти, сколько недель прошло без того, чтобы у Джоди Кременц не было свидания с мужчиной?
– Не знаю. Может, одна. Может, ни одной.
– Может, ни одной, – повторил Фауккс. – И, мисс Джилли, сколько раз за эти недели, по-вашему, у вашей соседки было по крайней мере два свидания?
Лэнгуайзер снова выразила протест, и он снова был отклонен.
– Я не знаю ответа, – сказала Джилли. – Много.
– Много, – повторил Фауккс.
Лэнгуайзер встала и попросила судью сделать Фаукксу указание не повторять ответы свидетельницы не в форме вопроса. Судья согласился, и Фауккс продолжил, словно его и не прерывали:
– Были ли эти свидания с одним и тем же парнем?
– Нет. В основном с разными парнями. С некоторыми по нескольку раз.
– Значит, ей нравилось гулять напропалую, правильно?
– Наверное, так.
– Это да или нет, мисс Джилли?
– Да.
– Благодарю вас. За десять недель, предшествующих смерти, за время которых у нее, по вашим словам, чаще всего бывало по меньшей мере два свидания, со сколькими различными людьми она встречалась?