ТКС. Книга вторая

Бариста Агата

– Сравнила, - буркнул он.
– Данимира, давай вернёмся в посёлок.

– Ну, сделаешь это не так эротично. И помни - Мерлин предсказал, что всё должно получиться.

Я всегда без колебаний прыгала в холодную воду. И сейчас не стала медлить. Просто подошла, схватила ближайший стебель и дёрнула вверх. Как ни странно, растение поддалось, мне удалось выдернуть его из земли, оборвав корни. В земле образовалась ямка, новый стебель как раньше не вырос. Но появилось ощущение, будто я сунула руку в костёр и продолжаю держать её там. Я повернулась к Кайлеану, помахала выдернутым

стеблем и оскалилась в улыбке. Хотелось крикнуть ему, что мне совсем не больно, но боль была такая, что я забыла, как произносятся слова.

Затем я позабыла свою сущность. После полудюжины стеблей боль перестала существовать отдельно от меня. Я и была сама боль. И самой главной задачей стало принуждать постороннее тело рядом выпалывать крапиву. Зачем это надо - я не помнила. Но тело хватало и тянуло, и дёргало вверх, и гора изломанных, убитых стеблей рядом росла… а потом тот, кто был сильней, оттащил тело от полностью обнажившихся трёх могил и странно знакомый голос сказал:

– Всё-всё-всё… остановись… ты сделала это, теперь мой черёд…

И боль не ушла навсегда, но затаилась; я обняла сильного человека, просунув оживающие руки под куртку… и обнаружила, что его футболка мокрая, хоть выжимай, а сам он дрожит… Кайлеана трясло.

– В следующий раз, Данимира, можешь давать хоть сто королевских слов подряд… - шипел Кайлеан, - только давать ты будешь их мысленно. Потому что я суну тебе кляп в рот, свяжу и отправлю в безопасное место. А выпущу только тогда, когда блажь уйдёт из твоей головы. И можешь подавиться своими принцесскими словами, я всё равно так и сделаю.

– К-корни… корни остались… - клацая зубами, выговорила я.
– Обрывались… никак…

– Всё корни, сдохли без верхушек, успокойся.

– Родители… Теперь ты их поднимешь?

– На счёт раз.

– Тогда начинай считать.
– Я отстранилась.

Кайлеан исподлобья уставился на могилы, и земля вспухла. Надгробия зашатались и отлетели набок. Пласты земли и песка полезли изнутри, и наконец три гроба показались из земли.

– Закрой глаза, - велел Кайлеан и, видимо уже не надеясь на мой здравый смысл, сам закрыл мне глаза ладонью.

А я и не сопротивлялась. Только теперь меня охватил такой ужас, какого я не испытывала, пожалуй, даже во время моего жертвоприношения.

Послышался треск - это отлетели крышки гробов.

Я зажмурилась крепче.

После недолгого молчания Кайлеан удовлетворённо произнёс:

– Ага.

И у меня будто камень с души свалился. Такое “ага” никак не могло относиться к папе и маме.

Я осторожно сдвинула ладонь Кайлеана ниже и взглянула.

Среди разваленных груд земли стоймя стояли три гроба, а в них - три фигуры в человеческий рост… три чучела из набитой джутовой мешковины.

Глаза-пуговицы… рты, обозначенные мазками алой помады… и знакомая одежда.

Чучело из среднего гроба - с волосами из спутанной медной проволоки - было облачено в папины джинсы и папин любимый домашний свитер, а на шее болтался расписанный вручную галстук - солнце, синее небо, зеленовато-голубая вода, собор Святого Марка… Я сама подарила этот галстук

папе… и какие чудесные воспоминания были связаны с полоской яркого шёлка!

…Мне было десять, мама везла для консультации в венецианскую Марчиану одну из латинских рукописей, хранившихся в нашем Спецхране, и решила взять меня с собой. В самолёте пожилая дама, мамина коллега из Москвы, узнавшая, что я первый раз лечу в Венецию, нараспев прочла мне строки: “Золотая голубятня у воды, ласковой и млеюще-зеленой; заметает ветерок соленый черных лодок узкие следы. Сколько нежных, странных лиц в толпе. В каждой лавке яркие игрушки: с книгой лев на вышитой подушке, с книгой лев на мраморном столбе…”

Я была очарована волшебным городом и очень жалела оставшегося дома папу, поэтому когда увидала в сувенирной лавке широкий яркий галстук, то сразу поняла, что привезу папе этот кусочек счастья. Повзрослев, я оценила терпение отца - наверное, с месяц после поездки я каждое утро торжественно повязывала венецианский галстук на его шею и отправляла в таком виде на работу… и ведь папа носил его… по крайней мере, вечером он возвращался в том же виде… А теперь кто-то использовал светлые воспоминания для своих чёрных дел.

Я подошла ближе.

Правое чучело красовалось в одном из маминых летних платьев, длинная выбеленная пряжа разметалась по его плечам… и мамино ожерелье из лунного камня я сразу узнала…

Левое чучело, надо полагать, символизировало мою персону. Голубые джинсы могли быть чьими угодно, но дизайнерскую белую футболку с чёрным силуэтом танцующей монахини я привезла в питерскую квартиру и носила всё лето перед поступлением.

Стало быть, кто-то забрал её и привёз в Оленегорск…

Джутовое лицо с двумя крупными серебряными пуговицами обрамляли длинные уши какой-то странной шапки, смётанной на живую нитку из кусков светлой нестриженой овчины… кажется, это был коврик, лежавший на кресле в нашей гостиной…

Исполнение носило печать небрежности… притом сходство, бесспорно, присутствовало. Чучела слепо таращились на нас. Я скривилась в гримасе - кто-то ходил по нашему дому, по-хозяйски рылся в вещах, брал, всё, что хотел, для своих извращённых идей…тем не менее, я с облегчением осознавала, что могло быть неизмеримо хуже.

– Просто дурацкие куклы… пусть лучше так… - сказала я, обернувшись к Кайлеану.
– Но к чему всё это?

Он тоже подошёл.

– Наверняка к тому, что на мнимых похоронах присутствовали маги. На тот момент в муляжи вложили мощный заряд магии, позволяющий имитировать реальных людей, а после… после взошла крапива.

– Это же означает, что папа с мамой живы?

– Произведённые манипуляции указывают на то, что твоих родителей не собирались уничтожать. По крайней мере, на тот момент.

Уточнение болезненно царапнуло меня по сердцу.

– Что нам теперь делать?

Кайлеан как-то злорадно усмехнулся.

– Видишь вон те бурые отметины? На галстуке, и по подолу платья? И на твоей футболке есть пятно, хотя на чёрном незаметно.

Я, придвинувшись, вгляделась.

– Это кровь?!

Он вновь усмехнулся: