Тишь
Шрифт:
— Кто это — Тяжкий Молот? — спросил Максим Семеныч, не зная, с чего приступить к обсуждению вопроса.
— Я догадываюсь, — мрачно ответил пристав.
Долго молчали. Потом стали обсуждать, угрожает чем-нибудь или нет такая иезуитская заметка. Мордальон был полон тревожных ожиданий.
— Если начальнику губернии кинется в глаза Елань, то дело табак… Не миновать дознания!
Послали за дьяконом — для совета и осведомления на случай дознания. Дьякон выслушал, долго молчал, потом крякнул, высморкался в клетчатый платок и утешил:
— Ну,
— На всякий случай…
С неделю ничего не было слышно. Стали было думать, что пройдет, и Мордальон собирался уже «отвозить» в тесном месте Тяжкого Молота, — псевдоним все почему-то приписывали поэту Похлебкину, — а Тяжкий Молот клятвенно уверял, что ни сном, ни духом не повинен в писании стихов об Ардальоне Степаныче. Конец надвигавшейся усобице положил внезапный приезд в Елань самого исправника…
Сразу всем стало ясно: дознание. Мордальон сразу пал духом, обвис и даже как будто похудел за какой-нибудь час.
Исправник ценил Мордальона, как старого, опытного и исполнительного служаку, и с первых же слов выразил уверенность, что газетная заметка, на которую было угодно обратить внимание губернатору, — клевета и обычная газетная пакость.
Мордальон показал, что основанием для нее послужило, вероятно, посещение им 2-го августа дьякона Порфирия Фратрицкого, у которого, под влиянием несколько излишне выпитого, произошла легкая ссора с дьяконом и ветеринарным врачом Карповым, а затем тут же состоялось примирение.
Приглашенные исправником Максим Семеныч и дьякон подтвердили это показание. Оба повильнули. И вышло бы хорошо, если бы дьякон не переусердствовал. Перестарался и… погубил человека.
— Это и самое лучшее, — говорил словоохотливый дьякон, — не погордился человек… — «Ах, мол, ошибся!» И попросил у всех прощения… у присутствующих то есть…
— То есть, как у всех? Были, значит, и посторонние лица?.. — насторожился исправник.
— Народу набралось — велие! — простодушно пояснил дьякон, — бабья этого — как грязи! И на улице, и на дворе…
— Позвольте, о[тец] дьякон… Тогда будьте любезны: подробней… Ну, у присутствующих… В числе их, значит, и бабы? Неужели даже у баб… ста-но-вой при-став… у баб! — просил прощения?..
Дьякон понял, что промахнулся в чем-то, но в чем — не мог ухватить… И, не подозревая, что топит приятеля, подтвердил, что и у баб просил прощения господин пристав. Исправник ахнул и укоризненно закрутил головой. Старик окончательно сбился с толку и стал доказывать, что христианское смирение достохвально и способно украшать не только станового пристава, но и лиц высших рангов.
— А кто еще был — кроме баб, конечно, — не припомните ли, о[тец] дьякон? — спросил мягко исправник.
Дьякон отер пот с лысины и не очень охотно сказал:
— Да кто был? Много-таки было… О[тец] Никандр выходил… Фельдшер Похлебкин был…
— Благодарю вас.
После показания о. Никандра
— Извиняться перед толпой!.. перед бабами!? — кричал он, и оливковое лицо его с сумками под глазами стало вишневым, — вместо того, чтобы рассеять ее энергичными мерами?! Это — позор! полное забвение долга службы!.. Вы… вы… Да вам двух свиней пасти я не поручу после этого, не то что стан!.. Представитель полиции и — у баб прощения просить!.. Так ронять престиж власти?..
Мордальон стоял навытяжку, руки по швам, с убитым видом. Понимал непоправимость ошибки, но было поздно.
— На мне, г[осподин] исправник, в то время полицейского ничего не было, — пробормотал было он в свое оправдание.
Исправник, большой и грузный, похожий на генерала Стесселя, так и подскочил на месте.
— Обязаны! — ударил он кулаком по крашеному складному столику, — во всякое время, на всяком месте, вы обязаны помнить, что вы — прежде всего — носитель власти! Прежде всего!.. Даже в бане на полке не должны забывать этого! А вы уронили власть позорнейшим образом! беспримерным образом! И я не знаю… нет!.. служить вы больше не можете!..
— У меня семья, г[осподин] исправник… — дрогнувшим голосом сказал Болтышков.
— Нет, нет! Ни за что! Никоим образом…
— Восемь дочерей, г[осподин] исправник…
— Чтобы начальник губернии взглянул снисходительно на такой факт? Просить прощения у толпы баб! Да о чем вы думали?.. Нет, недопустимо! Ни в коем случае недопустимо!.. Поезжайте лично к его п-ству… А я — умываю руки…
Исправник прошелся из угла в угол в волнении.
— А я еще считал вас образцовым служакой!.. А вы… Махнул рукой и приказал подать лошадей.
На другой день уехал и Мордальон — к губернатору.
Слобода не без волнения ждала, с чем он вернется. Всем стало жаль человека, у которого — прежде всего — восемь дочерей и как бы узаконенная привычка к приличной жизни. Ну, конечно, всего было: и обижал, и сажал зря, и на зуботычины быль щедр… ну, и брал, конечно, теснил, заносился… А все-таки временем было в нем и добродушие, и простота. А главное — восемь человек детей, — легко ли? Теперь куда же? в писцы? на тридцать рублей в месяц?..
Жалели все. Никто уже не радовался такому крушению деспотизма. И недавний деспот стал как-то близок и болезен сердцу…
Вернулся Мордальон через шесть дней. Можно было и не спрашивать о результатах хлопот: потемнел бедняга, спал с тела, под глазами коричнево-лиловые мешки и вид смертельно ушибленного человека. Губернатор прогнал. Приказано немедленно сдать дела приставу второго стана.
Накануне отъезда Мордальон сделал прощальные визиты. А вечером у Максима Семеныча собрались наиболее тесные приятели, собутыльники и партнеры — устроили скромное прощальное чествование отъезжающему. Были: дьякон Порфирий, Андрей Андреич, доктор, два купца — яичник Терентий Ильич и старик Пронин.