Типичный Петров
Шрифт:
25. НО ЭТО Я УЖЕ ПОТОМ ПОДУМАЛ…
А тогда я напряженно ждал конца немой сцены. То есть немым-то было все представление, финальной же сценой стал одно- или двухминутный неподвижный пластический дуэт Руси и матери.
Вот и мой выход. Он происходит уже после того, как первый каскад аплодисментов прокатился по залу, после того, как исполнителям главных ролей вручили положенные ритуальные букетики. Господин с розами делает решительный шаг на подмостки. Ни зрители, ни труппа еще не знают, кто же его избранница…
Ну, не просто же сунуть в руки цветы – и уйти. Худенькая
И вот она ведет меня в свою жизнь, в маленькую заманчивую глушь между Боровой и Воронежской улицами. Ни души вокруг. Как это она здесь ходит одна поздними вечерами? Четырехэтажное здание неопределенного возраста и цвета притаилось во дворе. Двери настежь, никаких замков: заходи и делай тут что угодно. Квартира у нее на первом этаже, а решеток на окнах нет. Ведь залезть могут…
– И залезали на кухню. Дважды. Один раз бутылку пива унесли из холодильника, а во второй – кошелку с помидорами, которые мама мне из Волгограда с поездом прислала.
Первого вора я бы, пожалуй, простил и помиловал. Так рискнуть ради бутылки пива – это даже романтично. А второй – подонок. Он оскорбил родственное чувство. Чувство, с которым мама там к поезду кошелку тащила. И чувство, с которым Вика своими тонкими ручками эти помидоры с вокзала домой несла.
У нее целых две комнаты. И в обеих так просторно, будто домушники только что вынесли все лишнее. Мебель пятидесятых годов. Магнитофон
– из древних советских кассетников. Книжная полка – сплошь в поэзии, а на комоде тяжелые индуистские фолианты.
Теперь уже все предрешено. Я вошел в этот худенький, странный и молчаливый мир. Как занавес, снимается клетчатый плед, под ним – темно-зеленая простыня, а на ней – свежевымытая гибкая Вика.
Завороженный поэтичностью картинки, я вдруг вспоминаю о прозаической стороне дела. У меня ведь так мало опыта и по этой причине даже нет в кармане серебристого или золотистого пакетика с резиновым колечком внутри… Говорят, молодые девушки теперь сами всегда снабжены… Или
Вика уже не настолько молода, не настолько продвинута?
– А я не должен…
– Чтобы детей не было? Для этого я кремом пользуюсь. Приготовилась уже. А в другом смысле – я вам доверяю.
Не столько радует меня это доверие, сколько огорчают сами слова убийственные “чтобы детей не было”. Девочка, зачем ты привела к себе в жизнь этого постороннего, бесперспективного искателя приключений?
Человека, с которым тебе даже на “ты” трудно перейти. Больно мне глядеть на твой целенький детский животик. Надо, чтобы у тебя как раз были дети. Затаскивай в постель молодого красавца – и никаких кремов! – зачинай, беременей тайком, а потом атакуй мерзавца, шантажируй, добивайся если не законного брака, то хоть статуса постоянной любовницы. Не засыхай, березка, цвети, сочись, ты же такая стройная и трогательная, подобных тебе не так уж много в нашем холодном городе, в нашем недобром мире…
Ты мне очень нравишься, но разве я люблю тебя? Разве я готов навсегда
Так, заработал во мне орган по имени совесть. Но что толку? Одеться?
Напялить на Викины точеные конусы маленький синий бюстгальтер, а готовую к встрече бездну облачить в трусики? Ведь на мне мои белые еще имеются, и пока не представал я… Нет, представал… В бане-то видела она меня во всей, с позволения сказать, красе… Запоздалой нравственностью своей только оскорблю женщину, у которой так мало хорошего в жизни, что за радость сойдет и мое скромное мужество.
А, пропадаем!
Какое покорное тело, однако. И какой у него горьковато-шоколадный вкус… Прежде судьба сводила меня с женщинами солнечными, яблочными, утренними. С ними весело, но каждый раз их приходится завоевывать как бы заново. А эта, ночная и печальная, – вся твоя. Пожалуй, впервые в жизни себя почувствовал этаким царем, царьком во всяком случае.
А она на меня так по-детски смотрит, беззащитно. Не позволяет себе вольностей, смиренно ждет, когда я первый к ней прикоснусь. Руку мою к щеке прижимает и взглядом говорит, что отдает себя в полное мое распоряжение. На все согласна. Даже страшно за нее становится.
Замечаю на лбу у основания волос маленький крестик беленький. Откуда он?
– В детстве с горки каталась и лоб расшибла. Зашивали мне его.
Бедненькая! Снова хочется ее гладить, утешать…
Вот опять я привязываюсь, с самого начала. Прямо как коккер-спаниель ушастенький, который живет-живет у любимого хозяина, а между тем всякий, кто его на улице приласкает, запросто увести может. Вика тоже оделась и тянется меня провожать. Разрешаю ей сделать со мной несколько шагов до Боровой и отправляю назад. Жду, пока она вернется и включит свет в комнате, где мое второе “я”, жадное и самодовольное, так и разлеглось на зеленой простыне.
Свернув направо, прохожу мимо заброшенного краснокирпичного собора.
Архитектурный бомж какой-то! Весь избитый, исцарапанный, ободранный.
Может, он большой исторической ценности собой не представляет, но разве можно так обращаться с творением рук божьих и человеческих!
Кто над ним так надругался?
И все-таки не убит он! Над дверью дешевенькая табличка “Дом
Евангелия” – стало быть, обитаем, не всегда на замке. Под башней у него, как бы на шее, имеется простейший крестик из двух деревяшек. А на плече, на уступе каменном, маленький зеленый клен листву пустил.
Это меня особенно трогает…
Да еще мы с Викой оказались почти соседями. Перейти Обводный, свернуть на Звенигородскую – и я уже рядом с домом своим. Искушение поселилось в пятнадцати, от силы двадцати минутах от главной жизненной артерии… Ветерок подул со стороны автовокзала, с которого я отправлялся за запретными плодами. Новгородское счастье мне прощально улыбнулось.
Прохожу по площади мимо ТЮЗа. Металлический великан-очкарик, сидящий в железном кресле на высоком пьедестале, даже повернулся в мою сторону и всматривается внимательно. Что скажешь, Грибоедов? Ждет меня горе отнюдь не от ума? Это я и сам знаю.