Тингль-Тангль
Шрифт:
Такой же, как у всех. Или почти у всех.
Мика – среднестатистическое ничтожество.
Пока Мика рассеянно размышляет об этом, происходит что-то странное: она больше не упирается в спину этого парня, напротив, это он упирается в нее рельефной грудью и плоским животом. И Мика больше не сидит позади него на разухабистом модерновом мопеде. Мика сидит впереди него, на жесткой облупленной раме старого велосипеда, точно такого же, на котором ее мама и отец отправились на небеса.
Это – велосипед. Так и есть.
Вот
– Дзинь! Дзи-инь-дзи-инь, берегитесь, люди, это мы!..
Мике и вправду кажется, что звонок звенит, а губы этого парня щекочут ей ухо, он что-то говорит, но ветер относит все его слова, развешивает на деревьях, расклеивает на стенах домов, загоняет в гулкие подворотни. И она никогда не узнает, что же такое важное он хотел ей сказать.
Велосипедное наваждение длится недолго, но, чтобы избавиться от него, Мике приходится несколько раз крепко зажмурить глаза и вновь открыть их.
Слава богу, под ней снова мопедное седло, а впереди – спина этого парня, к которой она прижалась. Но ощущение того, что он – еще и сзади, и обволакивает ее со всех сторон, сохраняется: Мика заключена в его тело, как в кольца Мирового Червя. А в нем, как известно, скрыто все сущее, он – всему начало и всему конец.
У Мики на этот счет нет никаких возражений.
– Поедем куда-нибудь, – говорит она.
– Не домой? – уточняет этот парень.
– Нет.
Вот она это и произнесла.
– У меня есть предложение, Мика… Я знаю одно местечко, которое должно тебе понравиться.
– Кафе? – слово опять выбрано наугад.
– Нет, не кафе. Думаю, ты уже устала от заведений подобного рода. Я прав?
Мика-Мика, какая же ты дуреха! Ты и думать забыла, что сама работаешь в ресторане и целый день стоишь у плиты, и тебе до смерти надоел один только вид продуктов, какими бы свежими и прекрасными они ни были. Вот интересно, какую еду предпочитает этот парень? Прошлой ночью разговор шел о бутерброде с тунцом, но, в конечном итоге, все ограничилось кофе. Хотя рыба, ему безусловно подходит. И не просто рыба, а сырая рыба, – тот же тунец, или сардины, или камбала, или даже осьминоги. При условии, что все это должно быть только что выловлено, но не при помощи сети, невода и трала, а при помощи чего-то более экзотического.
Копья, например.
Пойманная рыба складывается в черепаший панцирь, после чего разделывается прямо руками и тут же съедается.
Представить такую картинку Мике гораздо легче, чем представить этого парня скучающим в дорогом ресторане с меню в татуированных руках.
– Я прав? – снова повторяет он.
– Конечно.
– Тогда отправимся под небеса. Ты не пожалеешь, обещаю…
…Он не обманул.
Это и есть небеса.
Ну, почти небеса. Вот уже час они сидят на крыше дома
Ни разу в жизни она не задумывалась о крышах, и это безусловное упущение.
Окна – вот что было для нее самым главным. Да и как иначе, если существуют витражные Гент, Утрехт и Антверпен, способные напрочь изменить реальность. Сидя на гребне крыши, она рассказывает этому парню о Генте-Утрехте-Антверпене, собаки и птицы тоже не забыты, что уж госорить о дароносице и дарохранительнице, об астролябии, арбалете, двойной свирели и виноточиле.
– Виноточило – это виноградный пресс? – осторожно спрашивает он.
– Верно. Виноградный пресс, – смеется она.
Кто бы мог подумать, что в абсолютно непролазных дебрях татуировок скрывается такой академический ум! Покончив с виноточилом, Мика переходит к медному эстонскому рыбаку из кухонной ниши и к «HOMO BULLA EST» [47] , спрятанной в складках его дождевика.
– Человек есть мыльный пузырь, – тут же переводит этот парень.
– Верно! – Мика потрясена.
47
«Человек есть мыльный пузырь» (лат.).
– Я не думаю, что это правда. Я думаю, что все обстоит как раз наоборот. Человек – это лучшее, что может произойти с миром. Или с богом, как тебе будет угодно.
Или со мной, мысленно добавляет Мика. Этот парень – несомненно, человек, хотя на языке у Мики вертится масса определений, самое безобидное из которых и есть бог. Бог, не имеющий отношения ни к одной из мировых религий. Бог, сам не ведающий о своем божественном происхождении. Простодушный, как тунец, сардина или осьминог.
Город, лежащий у ног Мики, по-настоящему красив.
И слишком велик для нее. Слишком огромен.
Чем занималась Мика все последние годы? Копалась в микроскопических вещах. Свежее мясо и свежие овощи, морепродукты, зелень, рыба, трюфели, крупы – все это было много меньше, чем сама Мика, все это умещалось в руке.
Город в руке не уместишь. И небо над ним – тоже.
Этот парень сидит напротив Мики, спиной к городу. Этому парню можно не волноваться по поводу города. Город и так принадлежит ему.
И немножко Мике.
– Тебе нравится здесь? – стрелы его улыбки пронзают Мику навылет.
– Очень. Я почти счастлива, – Мика только чуть-чуть лукавит, она действительно счастлива, впервые за много лет и без всяких «почти».
– Знаешь, что нужно сделать, чтобы счастье было полным?
– Что?
– Покурить.
– Я не курю, – произнеся это, Мика чувствует, что заливается краской, – как будто она совершила что-то постыдное и была поймана за руку.
– Это легко исправить. Даже интересно.