Тим

Цзи Александр

Интересно, подумал я, в природе всё округлое, а у человека прямоугольное…

Шли довольно долго, но все-таки пришли. Впереди за частично сломанной оградой темнели деревья, над которыми на фоне звездного неба вырисовывался силуэт колеса обозрения. Это был парк.

Сначала я не увидел и не услышал Буйных. Потом до моего слуха донеслось далекое шарканье сотен и тысяч ног. И невнятное, едва слышное из-за расстояния завывание.

Ольга потянула меня за рукав в сторону многоэтажного офисного здания напротив парковой ограды. Мы вошли в подъезд, поднялись

на пятый этаж и вошли в просторное помещение, разделенное на секции стеклянно-пластиковыми перегородками. Многие из перегородок были разбиты, на полу валялись кучи стекла. Столы перевернуты, компы и принтеры разбиты.

Подсвечивая себе фонариком, Ольга прошла к окну, под которым лежал моток веревок и аккуратно сложенная ткань. Она вынула из рюкзака бинокль и принялась смотреть в окно. Потом передала бинокль мне.

Из окна открывался отличный вид на центр парка, где было обширное пространство с памятником неведомому и никому уже не нужному деятелю в центре. Казалось, площадь шевелится от толпы Буйных, которые брели по кругу и тихо напевали под нос. В центре вращения — или, как выражается Ольга, завихрения, — находилась одинокая человеческая фигура… Луна светила очень ярко, а бинокль был сильный, и я разглядел худого молодого человека, примерно моего ровесника.

— Тихо поют, — отметила Ольга. — Скоро совсем заткнутся. Значит, ритуал подходит к концу.

— Что это? — Я указал на ткань и веревки.

— Смирительная рубашка. Брезентовая. Не думаю, что Бабайка сумеет ее разорвать. Главное — отнести его подальше отсюда, чтобы Нежить не бросилась на подмогу. Если она вообще захочет бросится на помощь.

— Ты же хотела просто посмотреть на череп?

— Посмотрю. Но в динамике наблюдать будет лучше. Какое-то время подержим Бабайку в плену, понаблюдаем. А потом… — Ольга сверкнула глазами в полумраке, и я понял без слов, что будет “потом”.

Ждали окончания мракобесия на площади в парке примерно около часа. Точнее я бы не сказал, сколько, — ни часов, ни мобильника с собой давненько не носил. Хотя можно было бы. Время куда лучше определяется по солнцу и луне. И по внутренним часам.

Я ходил туда-сюда, выглядывал из других окон, сидел на целых офисных стульях, а Ольга не отходила от окна и не отрывалась от бинокля.

Собственно, она могла бы и не напрягаться. То, что ритуал окончен, стало ясно и без бинокля: песня и шорох шаркающих ног стихли окончательно.

Я вскочил; накатившая было сонливость слетела мгновенно.

Луна поднялась высоко на небосвод и освещала неподвижную толпу, больше похожую издали на обширный кустарник, которым заросла площадь.

— Пошли! — шепнула Ольга.

Она схватила моток веревки, вручила мне, подняла брезент и чуть ли не бегом бросилась к лестнице. Я поежился — предстояло прогуляться в центр толпы из застывших Буйных…

Мы спустились с пятого этажа, перебежали через улицу и проскочили в пролом в заборе. Подошвы моих кроссовок потоптались сначала по мягкому газону, затем — по брусчатке аллеи.

— Их можно толкать — не проснутся, — сказала Ольга, на миг обернувшись

ко мне.

Аллея между аттракционами вывела нас на площадь. На меня пахнуло тошнотворной смесью бомжатины и чего-то синтетического, будто пластмассу жгли. Вместе с волосами. Огромная толпа Буйных стояла совершенно неподвижно в ночи под серебристыми лучами луны.

Ольга бестрепетно протиснулась между двумя Буйными на самом краю толпы. Буйные качались от ее толчков, но не падали и не нападали. Я задержал дыхание и, прижимая к груди моток веревки, последовал за ней.

Сердце гулко стучало в груди, дыхание надолго задержать после беготни по лестнице и парку не удавалось.

Это было похоже на мою прогулку между Ушедшими под музыку, только раз в десять хуже. Я-то прекрасно помнил, на что способны Буйные. Их искаженные нечеловеческие лица и колтуны были в нескольких сантиментрах от меня, затянутые третьим веком глаза слепо таращились в пустоту. Мне мерещилось, что они тихонько закрывают проход позади и готовятся накинуться… А еще они воняли не совсем человеческой вонью, и от этой вони к горлу подкатывала тошнота.

Я отталкивал от себя застывших Буйных, и моей кожи касалась их кожа — холодная и твердая. Это просто манекены, внушал я сам себе. Вонючие манекены.

Шествию сквозь толпу не было конца. Мы все шли и шли и никак не могли дойти до эпицентра. А ведь еще топать обратно…

Я несколько раз подпрыгивал, пытаясь разглядеть, где там впереди конец толпы. А каково низкорослой Ольге? Как она ориентируется?

Наконец прогулка завершилась. Я увидел спину Ольги, которая очутилась на маленьком пятачке свободного пространства. Посреди этого пятачка застыла фигура паренька с темными волосами, в изорванной куртке, грязной футболке под ней и зауженных штанах. Я подошел ближе. Глаза у парня были полузакрыты, зрачки закатились, нижняя губа отвисла. Лицо у Зрячего было перемазано в грязи, точно он лазил по канализации. На футболке темнели пятна — возможно, кровь.

Я бросил веревку на асфальт и повлажневшими ладонями инстинктивно ухватился за автомат.

Меня трясло, как я ни пытался сдерживаться. Нас окружали сотни застывших Буйных, и, если они вдруг оживут, никакая сила на свете не вытащит нас отсюда. Нервы натянулись до звона, хотелось броситься бежать не разбирая дороги.

Ольга медленно наклонилась, положила брезент на землю. Разложила его. Я понял, что она тоже боится, но держит себя в руках.

— Положим его сюда, — шепнула она.

— Сколько у нас времени? — выдавил я дрожащим голосом, хотя и старался изо всех сил говорить спокойно.

— Достаточно. Еще полчаса как минимум.

Я обошел парня, толкнул его в спину. Секунду Зрячий будто сопротивлялся, не желал падать. Но затем накренился, как подъемный кран, и со страшным, как мне показалось, шумом повалился на брезент.

Я втянул голову в плечи. Ольга тоже застыла.

Ничего. Тишина.

Легкий ночной ветерок прошумел над закоченевшей толпой, шевельнул чьи-то лохмы. Высохшие, похожие на мумии Буйные не шелохнулись.