Тиховодье

Кононов Дмитрий

– … Она ужасна.

– Это не маска! Это мое лицо! – истерично вопит ребенок. – Моё настоящее лицо! Оно стало таким с того самого дня, когда ты предала меня! Но у тебя кишка тонка, признать это!

– Нет, мышь. Я не предавала тебя, – говорит она, а сама думает, о том, что это ни в коем случае не может быть ее добрый и отзывчивый мышонок.

– А потом ты просто бросила меня. Ты позволила себе забыть, что у тебя есть сын. Но я не удивлен. Это не в первый раз.

– Нет, любимый, я никогда не забывала о тебе.

Она ловит себя на

мысли, что всю жизнь она только и делала, что постоянно оправдывалась. Оправдывалась перед начальником за чужие ошибки, перед матерью за ее грубость и невнимательность, перед подругами за их опоздания, и даже перед сыном. Что за характер такой? Что за советское воспитание? Или может это карма? Она не должна оправдываться перед этим жутким существом, ведь это не Максим, это просто неизвестное чудовище.

– Врешь! Ты уже забывала меня. В садике и в торговом центре. Жаль ты никогда не забывала меня в машине под палящим солнцем, может тогда бы я давно сдох, и не мучился.

Садик и торговый центр? Он про торговый центр «Виконда»? Откуда этот монстр так много узнал про нее?

– Максим, мне так жаль. Прости меня.

– Ты… ты… – мальчик вскакивает на ноги. – Ты – не моя мама! Ты – самозванка! А знаешь, что бывает с такими как ты? Их растворяет вода! Так же, как вода растворила злую ведьму, она растворит и тебя. Ты еще не чувствуешь это, но уже таешь и скоро от тебя не останется ничего кроме небольшой лужицы.

– Ты – не – моя – мама, – выкрикивает он, чеканя каждое слово, и скрывается внутри фургона.

5.

Лишь пару секунд она стоит в нерешительности…

Это не Максим. Это не может быть он. Я разговаривала с ним по телефону. Он ждет меня дома. Но вдруг я ошибаюсь?

… прежде чем бросится следом за мальчиком.

Внутри фургона ей перегораживают путь роторный турникет, похожий на те, что ставят в аэропортах или в метро и заваленная рекламными буклетами стойка кассира. С противоположной стороны от вертушки тянется узкий коридор, обшитый голубыми пластиковыми панелями. На стенах, – в рамках фотографии животных, инструкция для посетителей и план зоопарка.

За мгновение до того, как в конце коридора хлопает неприметная металлическая дверь в проеме мелькает тень мальчика.

– Эй, – Катя перекидывает ногу через турникет, надеясь перебраться через него, как какой-нибудь лихой герой блокбастера, но, так и не сумев достать до пола, виснет, вцепившись в верхнюю перекладину. Чертыхаясь и завидуя худенькому мальчику, который наверняка легко пролез в щель между крыльчаткой и ограждением, она видит свое отражение в висящем у стойки кассира зеркале. Зрелище комичное и жалкое.

Надеюсь, тут нет скрытых камер? – думает она. – Не хочется попадать в низкосортные передачи, заполненные закадровым гоготом.

Еще больше раскорячившись и изогнувшись, Екатерина, наконец, перебирается на другую сторону.

Через

приоткрытую металлическую дверь, она попадает на огороженную фургонами зоопарка площадь. Составленные друг за другом прицепы образовывают правильный квадрат. Откинутые боковые стенки скрывают колеса и открывают посетителям клетки с толстыми прутьями, за которыми должны находиться животные.

Должны. Но не обязаны.

Сегодня клетки пусты.

Животных тоже эвакуировали? Но как? Прилетел волшебник в красно-белом вертолете и забрал из клеток всех тигров и мартышек? А попугаи полетели сами, будут добираться своим ходом? Глупость какая-то.

В центре площади установлен передвижной ларек, в котором когда-то, когда зоопарк работал и принимал посетителей, продавалось мороженое и сувениры.

Мальчика нигде нет. Она обходит вокруг ларька, надеясь, что он спрятался от нее за противоположной стеной. Дергает дверь, хотя и видит висящий на ней огромный амбарный замок.

– Малыш, – зовет она, оглядываясь. – Просто сними маску, и мы спокойно поговорим.

Не мог же он исчезнуть? – спрашивает она сама себя и тут же и отвечает на этот вопрос. – Мог. Если все это сон или бред. Если он привиделся мне. Как и этот кровавый дождь.

За стеклом ларька на прилавке две заплесневелые булки. Покрытые бурой и серой плесенью они выглядят отвратительно. При одном взгляде на них даже самый голодный человек не сможет не испытать ничего кроме рвотных позывов.

Я просто брежу. Иначе и быть не может.

Она прислоняется к стене ларька и закрывает глаза.

Может, в этот самый момент я нахожусь в шизофреническом отделении? Я привязана ремнями к кровати, и врач вводит очередную дозу транквилизатора в мою исколотую вену. Я ни в чем не могу быть уверенной.

Слезы обжигают веки. Она зажмуривается сильнее, и одинокая ледяная слезинка скатывается по щеке. Катя всхлипывает, вытирая ее рукавом.

Не реви, – приказывает она себе и, размазав по щекам слезы со следами кровавого дождя, вновь открывает глаза.

Прямо перед ней на ближайшей клетке, деревянная пластинка, прикрученная к прутьям кусками медной проволоки. На ней написано всего два слова «Glasiem umbra».

Похоже на латынь. Екатерина привыкла, что на ней пишут либо названия лекарств, либо микробов и злобных паразитов, поэтому подобная надпись на клетке где, судя по обилию веревок и торчащих из стен сучьев, должна содержаться обезьянка, не вызывает ничего кроме недоумения.

Позже, когда ей вспоминается…

… почему мои воспоминания то, как раздувшиеся трупы, медленно всплывают из глубин, на поверхность сознания, то выскакивают с идиотским смехом, как пружинный чёртик из шкатулки?..