Тезей
Шрифт:
VI
Что за терраса! И что за дворец! О, упоение подвесных садов, застывших в ожидании неизведанного, в лунном свете! Было начало весны, она уже тревожила трепещущим теплом. Мое недомогание рассеялось, когда я опять оказался на свежем воздухе. Я не привык сидеть взаперти, и мне надобно дышать полной грудью. Ариадна подбежала ко мне и без предисловий прилепила свои жаркие губы к моим, так пылко, что мы оба едва не утратили равновесия.
«Идем, — сказала она, — мне не важно, что нас могут увидеть, но беседовать нам будет удобнее под кедрами.» И, спустившись на несколько ступенек, она привела меня в самый заросший уголок сада, где большие деревья заслоняли луну, но не ее отражение в воде. Она переоделась, заменив юбку на обручах и широкий пояс на пластинках, каким-то просторным одеянием, под которым казалась обнаженной.
«Я представляю, что моя матушка могла тебе наговорить, — начала она. — Она сумасшедшая, хотя и не буйная, и ты не должен брать в расчет ее слова. Прежде всего: ты подвергаешься здесь большой опасности.
Время, надобно признать, показалось мне долгим. Я никогда не любил промедлений, пусть даже под сенью наслаждений, и спешил уйти от того, что утрачивало новизну. Наконец, она сказала: «Ты мне обещал». Я вовсе ничего не обещал и больше всего хотел оставаться свободным. Я принадлежу только себе самому.
Хотя мои наблюдательные способности все еще были затемнены опьянением, ее стыдливость показалась мне слишком доступной, и я не мог поверить, что был первопроходцем. Это наблюдение стало мне немалым оправданием в дальнейшем, когда я оставил Ариадну. Вдобавок, ее преувеличенная чувственность быстро стала для меня невыносимой. Несносны были ее заверения в вечной любви и ласковые имена, которыми она меня нарекала. Я был поочередно ее единственным, ее птенчиком, ее песиком, ее соколиком, ее золотцем. Я боюсь уменьшительных имен. К тому же она была помешана на поэзии. «Друг мой сердечный, уже готовы поблекнуть ирисы, — говорила она мне, — только недавно, меж тем, стали они расцветать. Видишь, как все преходяще. Лишь настоящее ценно.» И еще она сказала: «Я не могу без тебя обойтись». После чего я ни о чем другом не помышлял, как обойтись без нее.
«Что об этом скажет царь, твой отец?» — спросил я ее. Она отвечала мне: «Минос, миленький мой, поддерживает все. Он считает, что разумнее всего ничему не препятствовать. Он не протестовал во время забав моей матери с быком, а только делал выводы: „Вот, я не могу вас понять“, — говорила мне мать, когда объяснилась с ним. „Что свершилось — свершилось, и ничего нельзя изменить“, — добавлял он. В нашем случае он поступит так же. Самое большее — он прогонит тебя со двора, но что за важность! Куда бы ты ни полетел, лечу с тобой.»
Это мы еще увидим, подумал я.
После того, как мы слегка закусили, я ее попросил представить меня Дедалу, с которым, сказал я ей, мне бы хотелось поговорить один на один. Она меня не отпускала, пока я не поклялся Посейдоном отыскать ее во дворце как можно скорее.
VII
Дедал поднялся поприветствовать меня в слабо освещенной комнате, где я застал его склоненным над какими-то исписанными табличками, разложенными планами, в окружении множества странного вида инструментов. Он был очень высокого роста, не согнутый, несмотря на почтенный возраст, с бородой, еще более длинной, чем черная борода Миноса и белая борода Радаманта, тогда как борода Дедала была серебряной. Его огромный лоб был прорезан глубокими горизонтальными складками. Когда он опускал голову, мохнатые брови наполовину скрывали его взгляд. Он говорил неторопливо, низким голосом. Было понятно, что когда он замолкает, он думает.
Он начал с поздравлений по поводу моих подвигов, слухи о которых докатились даже до него, удалившегося от мирской суеты. Он прибавил, что я ему показался слегка простоватым, что он не придает большого значения военным подвигам, не особенно ценит и то, чего человек добивается голыми руками.
«В свое время я частенько навещал твоего предшественника Геракла. Он был животным и не был способен ни на что, кроме героического. Но что мне нравилось в нем, как и в тебе, — преданность своему делу, неотступная смелость и даже дерзость, которая вас подгоняет вначале, и торжествует над противником, восторжествовав прежде над тем, что в каждом из нас есть от труса. Геракл был усерднее тебя и больше заботился о результате, немного грустным был он, особенно после того, как совершал подвиг. В тебе же мне нравится жизнерадостность, она отличает тебя от Геракла. Достойно похвалы и то обстоятельство, что ты ни разу не смутился раздумьями. Это дело других, которые не действуют сами, а выдумывают красивые и хорошие причины для действий.
Известно ли тебе, что мы родственники? что я (только не передавай Миносу, он ничего об этом не знает) тоже эллин. Жаль,
В твоем возрасте я всегда был рад поучиться. Я быстро убедился в том, что сила человека не способна ни на что, или ни на что большое без орудий, и что поговорка „Машина дороже силы“ говорит правду. Ты бы наверняка не смог расправиться с разбойниками Пелопоннеса или Аттики без оружия, которое вручил тебе отец. Также думается мне, что мне не удалось бы достичь высочайшего совершенства, без того, чтобы изучить сначала математику, механику и геометрию, по меньшей мере, так, как в Египте, откуда происходит большая часть наук. Кроме того, я не смог бы применить их науку на практике, если бы не научился качествам и свойствам материалов, даже тем, которые не имеют немедленного применения. Иногда удается открыть необычные качества вещей, о которых и не подозревал прежде, подобно тому, как узнаешь новые черты давно знакомых людей. Так расширялись и укреплялись мои познания.
Затем, чтобы изучить другие ремесла и умения, другие края, другие растения, я посетил отдаленные страны, поступал в школы чужеземных мудрецов и не уходил до тех пор, пока они могли меня чему-нибудь научить. Но куда бы я ни шел, и где бы я ни жил, я оставался греком. Именно потому, что я тебя знаю и чувствую в тебе сына Греции, я в тебе заинтересован, мой сородич.
Вернувшись на Крит, я побеседовал с Миносом о своих учениях и своих путешествиях. Позже он принял участие в воплощении некоей моей идеи, которую я выносил и взлелеял как ребенка: построить и обустроить неподалеку от его дворца, если бы он этого хотел, и если бы он предоставил на это средства, лабиринт, наподобие того, которым я восхищался к Египте на берегу озера Моэрис, хотя и по-другому устроенный. В точности тогда Минос пребывал в затруднениях, ибо царица разрешилась чудовищем. Обремененный Минотавром, с которым он не знал, что делать, и которого он считал пристойным изолировать и изъять из общественной жизни, царь попросил меня соорудить здание и череду неогороженных садов, которые, не делая чудовище узником, могли бы, по крайней мере, удерживать его и, таким образом, не позволять ему убежать. Я не щадил для этого своих сил и знаний.
Рассудив, что нет тюрьмы, которая устоит против упрямого намерения убежать, нет ограждений и рвов, которые отвага и решимость не в состоянии преодолеть, я подумал, что, лучший способ удержать в лабиринте — это сделать его не столько таким, чтобы из него было невозможно выйти (задача мне хорошо понятная), сколько таким, чтобы из него не хотелось выходить. Я удовлетворил, таким образом, в этом месте вкусы всех сортов. Пристрастия Минотавра не многочисленны и не разнообразны, но дело касалось всех и каждого, входящего в лабиринт. Было особенно важно свести на нет их волю. Поэтому я соорудил трапезные, в которых сервировались разнообразные вина. Но этого было недостаточно, я нашел кое-что получше. Я заметил, что некоторые растения, когда их бросишь в огонь, источают, сгорая, одуряющие запахи, которые сыграли тут превосходную роль. Они делали точно то, чего я от них ожидал. Я, таким образом, должен был заправлять эти горелки, чтобы поддерживать горение днем и ночью. Тяжелые испарения не только усыпляют волю, они доставляют упоение, исполненное очарования, и, вызывая приятные иллюзии, приводят к беспредметной активности рассудка, который сладострастно заполняет себя миражами, — эту деятельность я называю пустой, потому что она не имеет итогом ничего, кроме видений и бессодержательных рассуждений, без логики и без твердости. На тех, кто ими дышит, испарения действуют не одинаково. Каждый теряется в своем собственном лабиринте, который соорудил его одурманенный мозг. Для моего сына Икара путаница была метафизической. Для меня это необъятные строения, нагромождения дворца с переплетением переходов, лестниц… где, как и в умствованиях моего сына, все кончается тупиком, каким-нибудь таинственным „хода нет“. Но самое удивительное заключается в том, что без благовоний, вдыхавшихся какое-то время, уже нельзя обходиться, что тело и дух чувствуют вкус к этому коварному опьянению, без которого действительность кажется непривлекательной, так что больше не хочется в нее возвращаться, и это задерживает в лабиринте. Зная твое желание войти туда, чтобы сразиться с Минотавром, я тебя предупреждаю. Я так долго говорил с тобой об опасности, чтобы тебя насторожить. Ты не выберешься сам, надо, чтобы тебя сопровождала Ариадна. Но она должна оставаться на пороге и не дышать испарениями. Важно, чтобы она оставалась хладнокровной, тогда как ты поддашься дурману. Но, даже одурманенный, продолжай владеть собой, это самое важное. Так как твоей воли, возможно, недостаточно (как я тебе сказал, испарения ее ослабляют), вот, что я придумал: связать Ариадну и тебя нитью, осязаемым изображением долга. Эта нить позволит тебе и заставит тебя вернуться к ней, если ты собьешься с пути. Неизменно сохраняй твердое намерение не разорвать нить, каким бы ни было очарование лабиринта, влечение неизвестного, жажда подвигов. Возвращайся к Ариадне, так будет лучше. Эта нить будет твоей связью с прошлым. Возвращайся в него, возвращайся к себе, потому что из ничего ничего не выходит, твое прошлое и твое настоящее будут тебе опорой.