Тезей
Шрифт:
Так и есть: я в самом деле совершил несколько всем известных подвигов. Я очистил землю от множества душегубов, разбойников и чудовищ, прошел там, где прежде даже первые храбрецы не показывались без дрожи, внес ясность в небесные дела, так что люди расправили плечи и меньше боялись неприятных неожиданностей.
Надобно признать, что в те времена страна имела вид неутешительный. Редкие поселения отделялись друг от друга обширными дикими пространствами, кое-где пересеченными далеко не безопасными дорогами. Дремучие леса, окруженные горами — так это было. В наиболее глухих местах хозяйничали разбойники, которые убивали и грабили путников или, по меньшей мере, захватывали их, требуя выкупа; и не было от них спасения. В добавление к разбойникам были еще хищные звери, были и неявные враги, так что когда неосторожность путника оборачивалась бедой, было непонятно, чьей жертвой он стал, а если то были чудовища, вроде Сфинкс [4] или Горгоны, с которыми расправились Эдип или Беллерофонт [5] то человеческого они были происхождения или божественного. Божественным казалось все, что выглядело необъяснимым, и ужас распространялся на дела священные, а потому отвага и смелость представлялись безбожными. Первые и самые
4
Вопреки установившейся в русском языке традиции, Сфинкс, как известно, принадлежала к женскому полу.
5
Следуя классической традиции, необходимо заменить здесь Беллерофонта Персеем или Горгону — Химерой. Впрочем, мифология не чужда модернизму.
Человек или бог — это всего лишь некто, владеющий оружием, его-то собственное оружие и нужно против него обратить, как сделал я сам с палицей Перифета, угрюмого великана из Эпидавра.
И зевсов перун, скажу я вам, рано или поздно будет обращен против него самого кем-нибудь из людей, как некогда Прометей проделал с огнем. Это об окончательных победах. Что же до женщин, силы и слабости моей, тут всякий раз приходится начинать заново. Я не успевал отделаться от одной, как попадал под чары другой, и не мог покорить никакую, не покорившись вначале сам. Пирифой был прав, когда говорил (почему же я его не слушал!), что главное — не отдаваться с потрохами какой-то одной, как случилось с Гераклом в объятиях Омфалы. Я не хотел и не мог остаться без женщин, потому и повторял себе, отправляясь на новые любовные подвиги: «Иди, но не останавливайся». Та, которая под предлогом защиты собиралась привязать меня к себе нитью тонкой, но нерастяжимой, и она тоже… Но говорить об этом еще не время.
Из всех Антиопа была ближе к тому, чтобы обладать мной. Царица амазонок, она была, как и все ее подданные, одногруда, но это ничуть не безобразило ее. Закаленное бегом и борьбой, тело ее было крепким и сильным, как у наших атлетов. Я боролся с нею. Она билась в моих руках, как снежный барс. Разоруженная, она пускала в ход ногти и зубы, бесилась от моего хохота (я-то тоже был безоружен) и от того, что не могла защититься от моих притязаний. Из всех она была самой девственной. И меня мало заботило впоследствии, что она кормила Ипполита, своего сына, только одной грудью. Этого целомудренного дикаря, которого я хотел сделать своим наследником. Я расскажу в дальнейшем, как он стал скорбью моей жизни. Ибо недостаточно быть только затем, чтобы быть, надо передать наследство, как еще дед повторял мне. Питфей и Эгей были гораздо умнее меня, да и Пирифой тоже. Но во мне признавали здравый смысл, остальное же должно было прийти потом, вслед за желанием делать добро, никогда не оставлявшим меня. Я всегда был преисполнен мужества, оно–то меня и направляло в дерзких предприятиях. Вдобавок, я всегда отличался тщеславием: подвиги сродственника моего Геракла, о которых я был наслышан, будоражили меня в юности, и когда из Трезена, где я тогда жил, я должен был отправиться к отцу в Афины, я вовсе не намеревался сесть на корабль, как мне благоразумно советовали, ибо дорога морем была куда безопаснее. Я это знал, но именно из-за опасностей сухопутная дорога, со всем ее огромным обходом, привлекала меня — это была возможность доказать свою доблесть. Разбойники всех мастей опять наводнили страну и торжествовали, в то время как Геракл обабился у ног Омфалы. Мне было шестнадцать лет. Мне предстояла занятная игра. Был мой ход. Огромными рывками сердце мое неслось к вершинам счастья. Какое мне дело до безопасности! кричал я себе, и до самого спокойного пути! Я презирал отдых без славы, удобства и лень. На Афинской дороге, проходящей через Пелопонесский перешеек, я смог проверить себя, там ощутил я силу рук своих и сердца, уничтожив нескольких мрачных отъявленных разбойников: Синиса, Перифета, Прокруста, Гериона (нет, то дело Геракла, я хотел сказать: Керкиона). Я тогда слегка ошибся по поводу Скирона, очень достойного, казалось бы, человека, добронамеренного и куда как услужливого к прохожим. Но узнал я об этом слишком поздно, и когда я уже расправился с ним, люди решили, что он был всего-навсего шалопаем.
Там же, по пути в Афины, в зарослях дикого аспарагуса, улыбнулась мне первая любовная удача. Перигуна [6] была легконогой и гибкой. Я только что убил ее отца и заменил его прекрасным младенцем Меланиппом. Я потерял их обоих из виду, отправившись вперед, не желая задерживаться. Как и всегда, я меньше заботился о том, что уже совершено, чем о том, что предстоит совершить. Самым главным для меня было без устали идти вперед.
Я не стану больше задерживаться на предварительных пустяках, где я если и подвергался опасности, то самую малость. Но вот перед нами одно замечательное приключение, самому Гераклу не выпадало ничего подобного. Об этом в двух словах не расскажешь.
6
Дочь Синиса.
III
Это очень непростая история. Надобно сразу сказать, что остров Крит был силен. Правил им Минос. Он считал Аттику виновной в гибели его сына Андрогея и как наказание наложил на нас дань: семь юношей и семь девушек должны были ежегодно доставляться, чтобы удовлетворить, сказал он, аппетиты Минотавра, ужасного порождения Пасифаи, жены Миноса, от ее забав с быком. Жертвы определялись жребием.
Так вот, в тот год я только что прибыл в Аттику. Хотя жребий меня обошел (он охотно берег царских детей), я пожелал принять участие в этой игре, вопреки сопротивлению царя, моего отца… Я не хотел пользоваться привилегиями и стремился к тому, чтобы мне оказывались почести только по моей доблести. К тому же, я задумал победить Минотавра, а заодно избавить Грецию от этой отвратительной дани. Да и мне было любопытно побывать на Крите, откуда к нам в Аттику беспрестанно доставлялись красивые, роскошные и странные предметы. Стало быть, я отправился в сопровождении тринадцати других, среди которых был и друг мой Пирифой.
Весенним утром мы пристали к берегу в Амнисе, маленьком портовом городке близ Кносса, столицы острова, где жил Минос и где он воздвиг свой дворец. Мы должны были прибыть накануне вечером, но сильная буря задержала нас. При высадке нас окружили вооруженные стражники, отобрали у нас с Пирифоем мечи, удостоверились, что у нас нет другого оружия и, наконец, увели, чтобы представить царю, который в сопровождении своих придворных вышел навстречу из Кносса. Люди из народа толпились и расталкивали друг друга, чтобы видеть нас. Все мужчины были
7
Описания критских нарядов, украшений и обычаев вполне согласуются с археологическими данными. См. иллюстрации к статье "Царская свобода и царская несвобода. Андре Жид и его "Тезей".
8
Лабрис, критский двойной топор.
Хотя прежде я обещал себе быть чрезвычайно осторожным и не выдавать ни своего благородного происхождения, ни, тем более, своих дерзких замыслов, мне внезапно показалось, что с того момента, как я привлек внимание царевны, стоит играть в открытую, и что ничто не сможет привязать ее ко мне еще сильнее и вызвать расположение царя, кроме моего прямого признания в том, что я внук Питфея. Я позволил себе даже упомянуть, что по слухам, которые ходят в Аттике, отцом моим был Посейдон. На это Минос сурово заявил, что для ясности дела он предлагает мне немедленное испытание морем. Я решительно ответил, что не сомневаюсь в успешном исходе любых испытаний. Если не сам Минос, то придворные дамы, казалось, растрогались от моей уверенности.
«А теперь, — говорит Минос, — отправляйтесь отдыхать. Ваши товарищи ждут вас за столом. После тяжелой ночи вам нужно, как здесь говорят, подкрепиться. Отдохните. Я рассчитываю видеть вас на праздничных играх в честь вашего прибытия. Потом мы препроводим вас в Кносс, царевич Тезей. Вам отведут комнату во дворце и завтра вы примете участие в нашей вечерней трапезе — обычный скромный ужин в кругу семьи, где вам будет удобно, и где эти дамы будут счастливы услышать рассказы о ваших подвигах. А теперь они хотят приготовиться к празднику. Встретимся там. Вас и ваших товарищей поместят под царской ложей, принимая во внимание ваше царское достоинство, покрывающее славой и ваших товарищей, от которых, тем не менее, мне не хотелось бы вас открыто отличать.»
Празднество это проходило на просторной полукруглой арене, открытой к морю. Оно вызвало большое стечение народа, как мужчин, так и женщин, пришедших из Кносса, из Литта и даже из Гортины, отдаленной, как сказали мне, на двести стадий, не говоря уже об окрестных городках и деревнях, которые, кажется, весьма многочисленны. Я удивлялся всеми своими чувствами и не могу выразить, до какой степени критяне показались мне чужими. Те, кому не хватило мест на ступенях амфитеатра, толпились и теснились в проходах и на лестницах. Женщины, столь же многочисленные, как и мужчины, были в большинстве обнажены до пояса. Лишь немногие носили платья, но и те были с глубоким вырезом, согласно обычаю, показавшемуся мне, признаться, непристойным, оставлять грудь открытой. Все они были до невозможности затянуты широкими поясами, от чего талии казались осиными. Мужчины, почти все темнокожие, носили на предплечьях, на запястьях, на шее немногим меньше колец, браслетов и ожерелий, чем женщины; последние же были белы телом. Все были безбороды, за исключением царя, его брата Радаманта и его друга Дедала. Придворные дамы, расположившиеся на возвышении, приподнятом над ареной, у подножия которого нас поместили, являли взору чудесную роскошь нарядов и украшений. Каждая носила юбку с оборками, которые смешно раздувались пониже бедер и ниспадали расшитыми складками до белых кожаных сапожек. Царица, восседавшая в центре возвышения, выделялась особым великолепием наряда. Руки ее были обнажены, так же, как и пышная грудь, увешанная жемчугами, эмалевыми подвесками и драгоценными камнями. Лицо обрамляли длинные черные локоны, густые кудри струились на лоб. У нее были чувственные губы, немного вздернутый нос, большие пустые глаза со взглядом, как бы сказать, коровьим. Что-то вроде золотой диадемы увенчивало голову, но надета она была не прямо поверх волос, а на смешную шапочку из темной ткани, которая, возвышалась над диадемой и рогом спускалась ко лбу. Облегающая туника начиналась пониже спины и сверху переходила в огромный расширяющийся воротник. Юбка, пузырящаяся складками, вызывала восхищение нежно-палевым тоном и тремя рядами вышивки: пурпурных ирисов, цветков шафрана и фиалок с их листьями. Поскольку я стоял внизу и чуть впереди, должен признаться, что я повернулся и, задрав голову, удивлялся как сочетаниям красок, так и изысканности рисунка, тонкости и совершенству работы.
Ариадна, старшая дочь, украшенная не так пышно, как царица, и в одежде других цветов, сидела справа от матери и руководила боем быков. На ее юбке, как и на юбке ее сестры, было только два ряда вышивки: вверху — собаки и лани, а внизу — собаки и куропатки. Для Федры, совсем юной и сидевшей слева от Пасифаи, были приведены дети, которые гонялись за обручем, а внизу дети помладше играли шариками, усевшись на корточки. Федра по-детски радовалась зрелищу. Что же до меня, я за ним едва следил, немало смущенный обилием новых для себя вещей. Но не переставал я дивиться гибкости, проворству и ловкости боровшихся с быками безоружных акробатов [9] которые рисковали собой на арене, сменив певцов, танцовщиц и борцов. Перед скорой встречей с Минотавром я многому научился, наблюдая их приемы и уловки, призванные утомить и ошеломить быка.
9
Критские "торрерос" были безоружны, поскольку быки почитались на Крите как священные животные. "Коррида" состояла в том, чтобы ускользать от разъяренного быка, не раня его.