Терской Фронт
Шрифт:
— Болтун! — изобразив на лице шутливое осуждение, говорит она.
— Болтун, — с виноватой физиономией соглашаюсь я. — Зато галантный и обаятельный.
— Скорее, нахальный и назойливый, — подначивает меня Настя.
— Отставить! — пытаюсь изобразить суровость на физиономии. — В твое сознание вкралась страшная ошибка, и ты приняла за названные тобой только что недостатки пару несомненных моих достоинств!
— Да что ты говоришь? И каких же это?
— Уверенный в себе и настойчивый.
В ответ Настя снова смеется негромким и очень красивым смехом.
— Да уж, Михаил, от скромности
— А смысл? Настенька, вокруг полным-полно куда более веселых способов «врезать дуба». Так зачем останавливаться на таком унылом и неинтересном?
— Хм, знаешь, а в этом, пожалуй, что-то есть! — согласно кивает она. — Ой. Заболталась я тут с тобой, пора мне!
Я легонько придерживаю уже собирающуюся уходить девушку за локоть. Ну, была не была!
— Еще один вопрос можно? Что ты делаешь сегодня вечером?
Настя как-то уж очень внимательно смотрит на меня.
— А что?
— Да вот, собрал все остатки храбрости и решил тебя пригласить на свидание.
— Ох, ничего себе ты наглый!
— Настойчивый, — глядя ей прямо в глаза, поправляю я.
— Нет, настойчивый, сегодня — никак. Служба.
— Тогда завтра, — не сдаюсь я.
Настя явно в некотором замешательстве от моего напора.
— Ну, хорошо. Завтра, но только если погода будет хорошая.
— Будет, — уверенным тоном заявляю я. — Под такое дело я тучи разгоню руками!
Аллегрову тут явно не помнят, и на мои слова и широкий взмах, которым я изобразил, как именно я буду разгонять тучи, чуть не сшибя при этом со стены какой-то призывающий к бдительности плакат в раме из тонких реек, Настя только прыскает в кулачок. Ну, что ж, принципиальная договоренность достигнута, осталось обсудить время и место встречи.
Комендатуру покидаю в весьма приподнятом настроении. Однако, свидание — это, конечно, здорово, но и про дела забывать не стоит. А значит — бегом в «Псарню», трофейным стволам «предпродажную подготовку» проводить. А по дороге к деду Тимохе заскочить и новый чехол под «Кенвуд» прикупить.
Старосельцев, похоже, уже смирился с мыслью, что в гости меня зазвать не получится, и в ответ на мои сбивчивые объяснения и извинения только рукой махнул. Правда, поворчал себе под нос что-то про вечно спешащих, и никогда из-за этого никуда не успевающий молодых обормотов. Я только согласно и виновато помотал головой, еще раз извинился, и, расплатившись, потопал в гостиницу, которую про себя уже спокойно называл домом. Да, вот такой я странный человек. Видимо, сказалось «кочевое» детство, когда моя семья вслед за отцом-офицером, раз за разом переезжала из одного гарнизона в другой. И теперь дом для меня — это всего лишь место, где я ем, сплю, и где лежат мои вещи. До сих пор не могу забыть, как расстроилась мама, и как ржал отец, когда я, во время срочной службы, приехав на сутки в увольнение, покидал родительскую квартиру со словами: «Всем пока, я домой поехал!» И ведь на самом деле, чисто автоматически вырвалось.
Анатолия я застал за столом в зале трактира, где он сидел в окружении толпы слушателей и что-то громко вещал, размахивая зажатой в кулаке кружкой с пивом. Похоже, по эннадцатому кругу во всех красках живописал наши подвиги.
— Але, Курсант, пиво на стол поставь!
Застигнутый врасплох оратор, резко обрывает свой монолог и, покраснев, аккуратно приземляет кружку на столешницу. Народ тут же начинает активно интересоваться у смутившегося Толика, что ж там приключилось с чаем, но я благородно выручаю напарника из ситуации, в которую сам же его и втравил.
— Надеюсь, выпил немного? Тогда подъем, нам баул с трофеями разбирать, а потом еще оружие чистить.
— Нет, Миш, почти и не пил. Эта, — напарник кивает на стоящую перед ним наполовину пустую кружку, — вторая. Так, отхлебывал помаленьку, чтоб глотка не пересохла.
— Ну, и правильно, — одобряюще киваю я. — Посидел, выпил, с народом пообщался — дело хорошее. А теперь работать пора. Пошли.
Уже почти у дверей моей комнаты Толя вдруг спрашивает.
— Миш, а может, сначала оружие почистим?
— Нет, стволы пусть еще пару-тройку часиков в соляре «пооткисают». А то мы их не отскребем. А что такое?
— Да так, — мямлит себе под нос Курсант.
Странно, что это у него рожа такая смущенная, будто у пацана, который на краже бабушкиного варенья из буфета запалился? Возникает стойкое ощущение, что ему очень хочется оттянуть момент «потрошения» баула с добычей. С чего бы, интересно?
Вопрос разрешился сам собой, как только мы начали процесс разбора и сортировки. Выглядит это следующим образом: я сижу прямо на полу и гогочу, словно умалишенный, а пунцовый от смущения Толя один за другим достает из недр подаренного Старосельцевым «брезентового монстра» прихваченные им на бандитской заставе трофеи. Появление некоторых из них вызывают у меня очередной взрыв хохота, грозящего вскорости перерасти в полноценную истерику.
— Я с тебя дурею, напарник, — всхлипываю я, утирая выступившие на лбу капельки пота. — И это меня в свое время друзья хомяком называли! Да нет, дружище, хомяк это ты, а я так — погулять вышел. Вот скажи, это тебе зачем? Тебя что, Кузьма плохо кормит?
— Да хрен его знает! — Толян в расстроенных чувствах отшвыривает куда-то в угол небольшой холщовый мешок, из которого со стуком на пол выкатываются два засохших до деревянной твердости лаваша. — Башка от страха вообще не соображала. Оружие и гранаты закидал, а потом сгребал не глядя, все что под руку попадет.
— Оно и видно! — ухмыляюсь я, тыкая пальцем в груду хлама на полу. Кроме полутора десятков ручных гранат, десятка автоматных магазинов и вскрытого цинка с ВОГами рядом с изрядно «отощавшим» баулом россыпью лежит всякий мусор: какие-то древние, сточенные чуть не до огрызков, складные ножи, коробочки и кисеты с насваем, и анашой, курительные трубки, еще какая-то мелочевка. Кроме того — сразу три пяса, [84] грязных и засаленных настолько, что их, наверное, жарить можно — два зеленых и один темно-бордовый, и даже молитвенные четки с зелеными каменными костяшками и черно-зеленой кисточкой.
84
Пяс — чеченский национальный мужской головной убор.