Терновая цепь
Шрифт:
– Алистер, – произнесла она, когда кэб выехал на Трафальгарскую площадь. Справа и слева тянулись величественные здания из портлендского камня с нарядными колоннами. – Насколько я понимаю, это Магнус дал тебе знать, что нужно приехать за мной в Институт?
Алистер окинул ее неодобрительным взглядом.
– Корделия, надень перчатки, холодно. Да, Магнус сообщил мне, что ты прибыла из Парижа через Портал. Он сказал, что ты показалась ему уставшей после поездки и что ты, скорее всего, захочешь, чтобы тебя забрали.
– Забрали, – пробормотала Корделия. –
С нарочито тяжким вздохом Алистер снял свои перчатки и начал надевать их ей на руки. Выглядело это смешно, потому что перчатки были ей велики, но они были толстыми и еще хранили тепло его рук. Корделия с довольным видом пошевелила пальцами.
– Я был озадачен, – продолжал Алистер. – Я думал, ты предпочтешь вернуться в свой дом на Керзон-стрит. Возможно, ты помнишь, где это? Тот дом, в котором ты жила с Джеймсом Эрондейлом? Ну, твоим мужем?
Корделия смотрела в окно. Кареты, омнибусы и автомобили со скоростью улитки ползли под огромной аркой – это был памятник в честь какого-то события, но она не помнила, какого именно [27] . Кучер, сидевший наверху, над пассажирами, вслух жаловался на дорожное движение.
– Я беспокоилась за Maman, – объяснила она. – Мне не следовало уезжать из Лондона в такое время, ведь может случиться все что угодно. Я хотела тебе сказать… я собираюсь остаться на Корнуолл-гарденс до рождения ребенка.
27
Арка Адмиралтейства была построена по заказу Эдуарда VII с целью увековечивания памяти его матери, королевы Виктории.
– Твоя преданность семье заслуживает восхищения, – сухо произнес Алистер. – Я уверен, это похвальное намерение никак не связано с бегством в Париж в компании парабатая твоего супруга.
Корделия вздохнула.
– У меня были на это свои причины, Алистер.
– Не сомневаюсь, – ответил он, и она снова удивилась. – Но мне хотелось бы услышать их от тебя. Ты влюблена в Мэтью?
– Я не знаю, – сказала Корделия. Разумеется, она размышляла об этом, и не раз; просто ей не хотелось сейчас делиться своими мыслями с Алистером.
– Значит, ты влюблена в Джеймса?
– Ну… Мы все-таки с ним женаты.
– Вообще-то, это не ответ, – скривился Алистер. – Должен признаться, Джеймс мне не нравится, – добавил он, – но, с другой стороны, я не большой поклонник Мэтью. Так что теперь я, можно сказать, разрываюсь.
– Вижу, ты попал в безвыходную ситуацию, – строго произнесла Корделия. – Не могу представить, как ты находишь в себе силы жить дальше.
Она сделала пренебрежительный жест, но эффект был испорчен хохотом Алистера.
– Извини, – выговорил он, давясь от смеха. – Но эти перчатки просто ужасно велики тебе.
Корделия фыркнула.
– Так вот, насчет Джеймса…
– С каких это пор в нашей семье принято обсуждать личную жизнь друг друга? – перебила она брата. – Может быть, лучше
– Я предпочел бы обойтись без этого. Чарльз почти выздоровел, жить он будет, а остальное меня мало интересует, – ответил Алистер. – Более того, припоминаю моменты, когда и вопрос его выживания переставал быть для меня актуальным. Он постоянно требовал, чтобы я поправлял ему подушки. «А теперь подушку для ног, Алистер», – передразнил он скрипучим голосом, который, откровенно говоря, не имел ничего общего с тоном Чарльза. Брат совершенно не умел копировать людей.
– Я бы не отказалась от подушки для ног, – заметила Корделия. – Звучит заманчиво.
– Ты сейчас не в себе, поэтому я сделаю вид, что не слышал твою болтовню, – отрезал Алистер. – Послушай, тебе вовсе не обязательно обсуждать со мной свои чувства к Джеймсу, Мэтью или кому-либо еще из гарема мужчин, которым ты себя окружила. Я просто хотел узнать, какое у тебя сейчас настроение.
– Нет, ты хотел узнать, не нанес ли мне кто-нибудь из них ужасного, неслыханного оскорбления, чтобы получить предлог с бранью носиться за этим человеком, размахивая оружием, – мрачно сказала Корделия.
– Возможно, меня интересует и то и другое, – хмыкнул он.
Наконец они выбрались на более или менее свободную улицу; кэб, стуча колесами, ехал по Найтсбриджу, мимо сиявшего огнями универсального магазина «Хэрродс», украшенного к Рождеству. По тротуарам сновали мальчишки-разносчики, торговавшие каштанами и горячими пирогами.
– Я действительно беспокоилась за Maman, – произнесла Корделия.
Выражение лица Алистера смягчилось.
– У Maman все в порядке, Лейли, только она быстро устает и много спит. А когда не спит, думает об отце и страдает. Мне кажется, это горе отнимает у нее силы, а не ребенок.
– Она сердится на меня? – вырвалось у Корделии.
– За то, что ты уехала в Париж? Нисколько. Она прочитала твою записку вполне спокойно; честно говоря, я этого не ожидал. Я думал, она расстроится. Maman сказала, что, если мечты ведут тебя в Париж, она рада за тебя. Не помню, чтобы кто-нибудь когда-нибудь говорил нечто подобное мне перед отъездом за границу, – съязвил он. – Быть старшим ребенком в семье – сущее проклятие.
Корделия вздохнула.
– И все-таки не следовало мне оставлять вас, Алистер… Впрочем, если бы не она, не Лилит, я, наверное, и не уехала бы. А после того, что случилось, от меня здесь нет никакого толку. Я не в состоянии никого защитить. Я не могу даже взять в руки собственный меч.
– Кортана.
Брат взглянул на нее со странным выражением. Она знала, что у них глаза одинакового цвета – почти черные радужные оболочки, лишь немного светлее зрачка – но сейчас, глядя на Алистера, она поняла, что свет этих глаз преображает его лицо, смягчая суровые черты. Его глаза были прекрасны. Она никогда не думала так о своих; наверное, решила она, людям не свойственно размышлять о себе в таком ключе.