Терминаторы
Шрифт:
Я был счастлив услышать её приказ прекратить издевательства над моей персоной.
Два охранника вывели меня на улицу, тыча в спину дулами. Сикх замыкал шествие, все ещё сопя от негодования, но довольный публичным признанием своих заслуг.
Амбулатория разместилась в ещё одном бывшем складе боеприпасов. Меня усадили на стул, и медбрат принялся обрабатывать иодом мои раны, - к немалому удовольствию охраны, смотревшей на мои страдания. Зеркальная поверхность стерилизатора отражала мое лицо, которое очень напоминало вареный пудинг, использованный вместо футбольного мяча, а затем обработанный темно-коричневым гуталином.
Охрана села по
Они так углубились в мир своих фантазий, что даже не удосужились произвести обыск. Под рубашкой остались два пистолета и нож Сафараза, а также тысяча рупий в нательном поясе. На территории госпиталя пускать оружие в ход нельзя ни при каких обстоятельствах, но мне осталось тешить себя надеждой, что Сафараз из-за моего отсутствия заподозрит неладное и придет на выручку. А там, на воле все будет выглядеть совсем иначе, - если, конечно, мне суждено туда выбраться.
Затем в сопровождении немца снова появилась Клер. Они выставили охранников на улицу, а немец взял у сикха пистолет и недвусмысленно положил его на стол перед собой. Клер подошла ко мне, чтобы осмотреть лицо. Я закрыл здоровый глаз и уронил голову на грудь. Освещение было ярким, но мои всклоченные волосы, борода, ушибы, синяки и боевая раскраска иодом сделали меня неузнаваемым. Мужчина задавал вопросы по-немецки, а она переводила их на урду.
Мне пришлось затянуть длинную жалостливую историю про то, как я, Мохаммед Ишак, бедный человек из Исламабада, долго страдал от зубной боли, которая теперь совсем прошла, поскольку кто-то выбил мне этот зуб. Просил отпустить восвояси - ведь дома осталась больная жена и семеро голодных детишек, ждущих моего возвращения.
Про себя я отметил, что немец очень внимательно за мной наблюдает. По его урду можно было догадаться, что он способен следить за общим ходом беседы, но не более. Он поинтересовался целью моего присутствия на крыше психиатрического отделения, Клер перевела, а я отметил, что она сменила свой прекрасно артикулированный делийский урду на местный бхат - смесь пенджабского с пушту, который чертовски трудно понять чужеземцу. Я подделался под её стиль и рассказал про поиски места для ночлега, что совсем не так абсурдно, как это звучит на первый взгляд - в этих местах на плоских крышах спят довольно часто.
Клер тут же парировала, что для сна существует караван-сарай. Мне пришлось рассказать, как в караван-сараях обирают спящих, даже таких бедняков как я. Все это она перевела немцу, который к тому моменту уже потерял нить рассказа. Тем временем мне удалось найти сносный ответ на вполне вероятный вопрос о причине моего возвращения после выдворения из госпиталя. Я почти готов был пожаловаться на несправедливое обращение и жуткую зубную боль, заставившую
Но ничего похожего у меня не спросили, и я предположил, что Клер не слышала ни жалоб сикха, ни воплей привратника.
Они уединились в дальнем конце комнаты и долго перешептывались. У меня появилось ощущение, что Клер более или менее удовлетворена, но немец все ещё недоволен. Это было так похоже на нее! Он никому не позволит ошиваться вокруг госпиталя, тем более вору, каковым я несомненно казался в его глазах. Клер знала и понимала людей, с которыми ей приходилось иметь дело в этих краях, где воровство скорее вынужденный образ жизни, чем преступление. Ты принимаешь против этой напасти меры предосторожности, но пойманного вора следует винить не более, чем лису, таскавшую твоих цыплят. Это дело полиции, судей, тюремщиков и массы других людей, которым за это платят. Один раз немец раздраженно повысил голос, и до меня донеслось несколько немецких слов, означавших "голод, нищета, раненный".
Но какого дьявола ей нужно с ним связываться? Это её территория, и она распоряжается на ней, как ей хочется. Что это за парень, и почему она позволяет ему так себя вести?
Смена руководства, и Клер перестала быть здесь хозяйкой?
Зная её характер, я очень в этом сомневался. С такой же вероятностью капитан уступит свое место на мостике. Мне и раньше приходилось встречать здесь врачей. Она никогда не позволит себе вмешиваться в ход лечения пациентов - её законной сферой деятельности оставались только общее руководство, хозяйственная политика и постоянный контроль.
Но в конце концов точка зрения немца взяла верх. Он подошел к двери, позвал охрану и дотошно расспросил сикха, в какое надежное место можно меня поместить. Клер держалась в стороне. Наконец охранник остановил свой выбор на складе горючего, и немец приказал ему показать дорогу. Тут Клер оживилась и что-то настойчиво втолковывала сикху. Как мне удалось разобрать, она объяснила, что в случае плохого со мной обращения удар коленом в нос - нежный шлепок по сравнению с предстоящей экзекуцией. Для этой цели у неё всегда есть наготове пара тибетцев с сыромятными ремнями.
Я надеялся и был почти уверен, что она контролирует ситуацию. Немец не мог уследить за потоком её красноречия и постоянно вмешивался, тогда на него обрушивался шквал немецких слов, которым явно не учили в Швейцарском пансионе для юных леди.
Мы вышли в ночь и двинулись по направлению к подстанции; там находился небольшой бетонированный подвал, в котором раньше хранился керосин для ламп. Теперь это помещение оказалось слишком близко к котельной, и из соображений безопасности оно стояло пустым, но вонь там была, как в трюме танкера. Меня втолкнули туда, а вслед послышалось бормотание сикха:
– Я милосердный человек, который не помнит зла. Не ври утром мисс-сахиб, и никто тебе не причинит вреда.
Дело было улажено.
От улицы меня отделяла тяжелая дверь из листового металла с засовом снаружи. До меня доносились их голоса: охранники спорили, стоило ли сходить за висячим замком. Победил сикх, поскольку резонно заметил, что теперь им придется охранять не только госпиталь, и работы прибавится. Шерп больше не возражал и отправился за замком.
Я обследовал стены и потолок, который нависал всего в пяти футах над полом и не давал возможности выпрямиться в полный рост. Результаты оказались неутешительными: вокруг меня был крепкий бетон, а дверь казалась несокрушимой, как броня.