Тени
Шрифт:
Отложил ворох бумаг и посмотрел в окно. Принесли ужин. После еды я закрыл глаза и думал о нас с Кирой, об октавах, о… Разбудили меня во Франкфурте. Все пассажиры уже вышли в аэропорт и я, взяв в руки куртку и рюкзак, пошел по длинным разноуровневым переходам. Побродил по магазинах беспошлинной торговли, попил кофе в баре и поглазел на людей, так же, как и я прилетевших сюда на несколько часов. Был приятно удивлен, увидев зубастое создание с каким-то толстяком с портфелем. Она показывала ему свой оскал, а он, судя по всему, не возражал, даже был доволен, что-то мурлыча
Через два часа я снова оказался в самолете и все одиннадцать часов лету до Лос-Анджелеса мирно проспал.
Яркое солнце, плюс пятнадцать и человек с табличкой, на которой написана моя фамилия. После двухчасовой дороги по полям или, наверное, по-американски – по прериям, усеянным ветровыми установками, я разместился в гостинице, а затем пообедал с партнерами по бизнесу. За день я посмотрел все, что необходимо было посмотреть, пощупал руками все, что необходимо было пощупать, и получил все заверения, которые необходимо было получить.
На следующее утро меня отвезли в Сан-Диего. Я остановился в отеле недалеко от клиники, где лежал Муслим. Как проехать и где лучше разместиться мне объяснила Джоан, голоса Муслима я пока не слышал. Мы договорились, что я приду в клинику к четырем часам. Поскольку у меня еще было время, я, послонявшись по номеру и оглядев все его достопримечательности, достал оставшуюся часть бумаг, которые мне дала Кира.
«Как рождаются миры.
– Нет ничего, кроме вибраций.
Все вибрирует. Жизнь. Смерть.
Одиночество. Отчаяние. Беда.
Удовольствие. Любовь. Радость.
– И все это пища… Вибрации любого рода являются пищей.
Всегда находится тот, кто это ест.
– Нет, все это происходит, Потому, что всегда кто-то
Голоден.
Горхиарх чувствовал голод. Теперь уже знал точно, он просто хотел есть. Вначале это легкое неудобство он охарактеризовал как усталость. Учитель в последнее время был чрезвычайно требователен и строг. А Горхиарх хотел быть хорошим, и дотошно выполнял все требования и предписания. Он обещал маме. Мама дала ему еще один шанс. Она снисходительна. Сказала, что у него извращенный ум, и он слишком много читает. Неправда. Читает мало, понимает еще меньше. Но очень старается.
Как же хочется есть. Богатый стол Императорского дворца уже не мог удовлетворить его. Горхиарх огляделся. Ели медленно. С удовольствием. Он переводил взгляд с одного блюда на другое, словно стараясь открытым, влажным ртом поймать на лету что-то необыкновенно вкусное, то, чего он так жаждет. Все не то. Голод не проходил, а рос в нем. Горхиарх ощущал его не только своей плотью, но и сознанием. Он ел с неохотой. Что толку в еде, если нельзя наесться?
Угрюмая оцепенелость голодной души, заряженной способностью к мышлению. Он встал из-за стола.
– Спасибо. Я пойду к себе. Мне что-то нездоровится.
Быстрый взгляд бледных, бесчувственных глаз. Все глаза были устремлены на него. Шепот. Шепот перешел в хитрое кудахтающее хихиканье.
Возмущение. Злоба. Страх. Какой же слабой оказалась узда, державшая его столько лет в повиновении и дисциплине. В один миг решительный,
Навсегда. «Пасть навсегда» – тяжелая фраза медленно оседала в его сознании, проваливаясь, точно камень в трясину. Горхиарх следил, как она оседает, и чувствовал ее тяжесть на сердце.
– Конечно, иди, сыночек.
И вот уже все смотрят на императрицу. Сытые и насыщающиеся мозги вокруг. Решают, почему мать не наказала сына. Замышляют выгодные сделки. Все не их: одежда, речь, жесты. Их глаза опровергают их слова.
Горхиарх думал. Он чувствовал, как что-то важное упорно ускользает от него. Если в течение КРУГА он не найдет себе пищу, он умрет. Слабые проблески страха обратились в ужас. Он представил, как предсмертный холод выползает из сознания, туман заволакивает глаза; мозговые центры, еще недавно озаренные светом мысли, угасают один за другим, как фонари.
Слова и цифры на странице его тетради запрыгали и, в конце концов, развернулись пышным хвостом, как у павлина, в глазках и звездах. Уравнения задрожали, глазки и звезды показателей стали взаимоуничтожаться, хвост начинал медленно складываться. Надписи появлялись и исчезали, словно открывающиеся и закрывающиеся глазки, вспыхивающие и угасающие, как звезды. Огромный круговорот звездной жизни уносил его усталое сознание прочь за пределы, в никуда, а потом с силой возвращал обратно к центру, и это движение сопровождала музыка голода. Звезды начали крошиться, и облако тонкой звездной пыли понеслось в пространство. И вот уже следующее уравнение медленно распускает хвост. Это растет его голод, разворачиваясь, рассыпая тревожные огни пылающих звезд. Он захлопнул тетрадь. Голод становился все сильнее и сильнее.
Как будто волна жизненной силы хлынула из него, и он боялся, что тело и душа будут убиты этим извержением. Страх вдруг обратился в холодное, равнодушное познание самого себя. Он вспомнил, как прогуливаясь со слугами по ОКРАИНЕ, он заговорил с торговцем странностями. От того исходил удивительный и чудесный запах. Мама потом долго негодовала и ругала слуг, что не досмотрели и позволили Горхиарху войти в контакт с недостойным. Интересно, чем это так пахло? Сейчас он чувствовал этот запах сознанием и внутренне улыбался. Он разыщет этого торговца во что бы то ни стало. Он должен сделать это, или он умрет…
КРУГ подходил к концу. Все попытки отыскать торговца странностями ни к чему не привели. За это время Горхиарх почти привык к постоянному чувству голода, и оно уже не доставляло ему столько неудобства, как раньше. Холодное, трезвое равнодушие царило в его душе. Лекари со всей Империи съезжались, чтобы облегчить его страдания, вернее сказать, страдания его Всеобъемлющей матери.
Сам он уже не слишком страдал и смирился со своей болезнью. И лишь по вечерам скитался он по ОКРАИНЕ в поисках неуловимого торговца. Лихорадочный жар охватывал его и гнал бродить в сумерках по узким улицам.